Белая Ночь

Бесконечные витки спирали. Исчерпавшее остатки сил кружение. Неправильным трапециям ступеней нет числа. Навязчивое ощущение, что башня хочет потягаться высотой с бобовым стеблем: кажется, они карабкаются дольше часа, виснут друг на друге, будто пара припозднившихся гуляк. Различие лишь в том, что вместо перегара липкая от пота кожа источает характерный медицинский запах. Шаг за шагом, сохраняя напряженное молчание, цепляясь друг за друга, двигаясь вперёд с одной лишь целью: выбраться из цилиндрического ада башни. …Голое глазное яблоко, похожее на затонувший поплавок — один из заспиртованных трофеев. Материалом для исследований предстояло стать второму, это Франкенштейн решил оставить. Глаз был самым завораживавшим механизмом после мозга, он напоминал кристалл зелёно-золотого кварца, обрамлённый лапками ресниц. Во время операции, когда нависший над чешуйчатым лицом учёный размыкал фиксаторами веки, он почувствовал далекий отголосок дежавю. Давно — отец ещё был жив, — он с братом в первый раз присутствовал на аутопсии. Братьев поразила красота и гармоничность внутреннего мира человека, заключённого в невзрачный кокон кожи. Нечто сходное он ощутил, когда ему открылся глянцево блестящий глаз. Теперь остекленевший взгляд буравил стену, капилляры лопнули, зрачок расползся, поглотив цитроновую радужку; из студенистого ядра торчала ножка нерва…. — Эй-эй-эй, что с вами? — Шляпник привалил согнувшегося мага к стенке. Задыхаясь от внезапной боли, Румпельштильцхен зажимал ладонями глазницу. Джефферсону показалось, что ещё мгновение, и он, забывшись, закричит. …Пятно зрачка свернулась в точку и расширилась с ударом пульса. Вырезанный глаз в прозрачной склянке повернулся без воздействия извне… — Давайте, мы почти пришли, осталось два витка, — но Румпельштильцхен слепо озирался, словно ничего не видел или ничего не узнавал. — Ещё немного, — Шляпник сам закинул его руку на плечо и потащил наверх. Оставшуюся часть подъёма никого из них не посетила мысль оставить «друга по несчастью». На двоих была одна-единственная мысль: «Быстрее!»

* * *

Экипаж неспешно трясся на колдобинах, поскрипывали старые рессоры. Доктор Франкенштейн смотрел в окно, блуждая взглядом по скалистому пейзажу. Покидая башню, он испытывал сначала смутную, но укрепившуюся за часы отсутствия тревогу. Беспокоили его не двери — в прочности замков и петель доктор был уверен, — а плохое состояние подопытного. Именно из-за него учёный возвращался раньше. Вытащив серебряный брегет, он щелкнул крышкой и взглянул на стрелки. Доктор был практически уверен, что диагностировал причину летаргии. Сон, грозивший обернуться комой, был не более чем следствием инъекций. Морфий парализовал магическую силу, по крупицам возвращавшуюся в тело, и блокировал способность колдовать. К несчастью, это отрицательно сказалось на регенеративной функции, имевшей явные магические корни. Будучи не в силах компенсировать потери, существо впадало в ступор, абстрагируясь от внешних раздражителей, и постепенно цепенело. Поначалу это состояние снималось относительно гуманно: вспышкой света или выплеснутым на лицо ковшом воды, но в прошлый раз понадобились более решительные меры. Мерзнувший на облучке возница потянул поводья, понукая лошадей свернуть на узкую дорогу к возвышавшейся на фоне пасмурного неба башне. Перед доктором стояла сложная дилемма: как избавиться от летаргии, не вернув объекту изучения — он более не поминал его по имени — способность колдовать? Единственным возможным вариантом Франкенштейну представлялась нейрохирургическая операция, но прибегать к ней доктор не хотел: такое грубое вмешательство разрушит уникальную, бесценную структуру мозга. Вероятно, стоило немного подлечить подопытного, снизить дозы препаратов и не торопиться впредь. Он должен был подумать, полистать тетради, обсудить проблему с братом. Рядом с ним у Виктора всегда случались озарения. — На брагу, — протянув вознице несколько монет, он поднял воротник и зашагал ко входу. Укреплённая железом дверь открылась в тот момент, когда колени Джефферсона опустились на уложенный ромбическим рисунком пол. — Вернулся, — простонал сквозь зубы Шляпник, продолжая взламывать замок. — Вернулся! Маг припал к другой двери и что-то бормотал замочной скважине. На колдовство похоже не было — казалось, Румпельштильцхен просто умолял замок открыться. — Ну, давай, давай же! — Джефферсон почти сломал отмычку. Соскользнув по кожаной обивке, Румпельштильцхен тихо засмеялся. Отделённый глаз горел огнем, картинка становилась винно-красной. Снизу, в операционной, бились стекла, раздавался грохот опрокинутых штативов. Что бы маг ни выпустил, оно крушило мебель, бесновалось, рассекало привлечённых хаосом существ на бесполезные куски мучнистой плоти. Всё затихло незадолго до приезда Франкенштейна. Башня снова выглядела тихой богадельней, но на этот раз она обманывала не глазевших в окна экипажей путешественников и не местных виноградарей-крестьян, а своего владельца. Башне было всё равно, что совершится под её пирамидальной крышей; что бы ни случилось, эти стены простоят века.

* * *

Десяти шагов хватило, чтобы доктор Франкенштейн почувствовал прогорклый смрад разлитых химикалий. — Только этого сегодня не хватало, — процедил сквозь зубы Виктор. Очевидно, пленники пытались убежать и по пути ввели его в расходы. Это иногда случалось, но не ускользал никто. Ход мыслей оборвал натужный скрежет механизма, запершего главные ворота. Странное решение — отсечь единственно возможный путь к спасению, ведь выходов из башни больше не было. — Не знаю, как вам это удалось, — учёный сделал шаг и опустил врачебный саквояж на тумбу, — но вы только себе этим навредили. Настоятельно рекомендую вам вернуться по палатам. Вырезанный глаз в сосуде видел шевелившиеся губы Франкенштейна, но произносимых слов не слышал. Точно так же он не слышал хруст, с которым треснуло стекло под голой пяткой. Бессловесный и глухой, он наблюдал за тем, как доктор обернулся, замер, а потом попятился назад. Его лицо при этом побелело, будто перед ним явился призрак; разница была заметна даже сквозь раствор. Вне поля зрения стоял освобожденный брат. Единый. Целый. Монстр улыбался Виктору спокойной понимающей улыбкой. Шелковисто-серые глаза глядели с нежностью, которая накапливалась в уголках и медленно ползла по скулам, засыхая на щеках блестящим глянцем. Невозможно. Нет, не может быть. Гомункул сделал мелкий шаг. Неловкий, неустойчивый, как у кутёнка с перебитой лапой. Виктор молча пятился, а монстр смотрел обиженным ребёнком и слагал синюшными губами фразы, смысл которых не предназначался для зевак. Дрожа от слабости под дверью кабинета, Румпельштильцхен издали следил за встречей братьев и впервые за последние недели упивался позабывшимся в застенках чувством сопричастности судьбе, вторым дыханием. Схватившись за дверную ручку, маг приблизился к замку — по лбу струился пот — и прошептал замочной скважине: «Откройся». Хрустнула пружина. Франкенштейн пытался оправдаться, но его никто не обвинял. Высокий силуэт врача, суровый, статный, по-военному подтянутый, исчез из поля зрения; на место брата вышел брат. Прозрачные глаза смотрели с болью, но широкий рот кривила не имевшая и приблизительного сходства с человеческой улыбка: серые пеньки зубов в щербатом полумесяце оскала. Глядя на вощёный профиль, Румпельштильцхен усомнился, был ли в этом теле разум или вместо мозга в черепной коробке помещался изъедаемый червями перегной? Поднявшись, маг налёг на ручку и открыл беззвучно отворившуюся дверь. В рабочем кабинете было чисто и опрятно, чувствовался сдержанный уют. Умеренность и вместе с тем комфорт — дубовая обшивка стен, обивка кресел, небольшой ковёр на полированном паркете, тёплый уголек притушенной настольной лампы и раскрытые тетради на столе — всё вместе создавало впечатление, как будто это место находилось по другую сторону портала. На шкафу лежала шляпа. Неприметная, обыденная, будто так и надо. — Джефферсон! — он попытался крикнуть, но из горла вырвался скрипучий хрип, а Румпельштильцхен поперхнулся и закашлял. От накладывавшихся одна поверх другой картинок закружилась голова: он видел и сцепившихся друг с другом братьев, и рабочий кабинет. Тяжёлый смрад разлитых реагентов полз наверх, звучали крики. Эхо забиралось по спирали, лезло по позвоночному столбу колодца, обволакивало внутренности липкой паутиной. Спотыкаясь, Джефферсон ввалился в комнату. Его едва не вывернуло наизнанку от разлившегося в воздухе зловония, от истощения, от счастья. — Открывай портал, — кивнул на шляпу маг. Худые пальцы в выглядевших как стальная стружка заусенцах повернули клапан, и огонь в настольной лампе разгорелся ярче. Отодвинув волосы привычным жестом, будто он был в собственном рабочем кабинете, Румпельштильцхен взял раскрытый том. Чем дальше он листал исписанную аккуратным почерком тетрадь, тем ближе подносил её к глазам, и тем сильнее искажала грязное лицо гримаса. Отвращения, растерянности, злобы. Он остановился на странице, где была расписана его судьба на новую неделю. На полях сидело несколько анатомических рисунков. Тушь, перо. Печать под приговором. Край страницы шевельнуло дуновение поднявшегося от воронки сквозняка. — Готово, можно. Румпельштильцхен поднял лампу и вгляделся в огонек, который отразился в мутном от усталости зрачке. По барабанным перепонкам били крики, но соблазна задержаться и дослушать до конца не возникало. Маг нетвёрдо подошёл к раскрывшейся в полу воронке и, помедлив, обернулся к кабинету. Резкие порывы сквозняка смахнули со стола бумаги, колыхнули шторы, разбросали по сукну сигарный пепел, но устроенного вихрем беспорядка было мало. Взвесив лампу на руке, он полупьяно размахнулся и швырнул её в ломившийся от папок шкаф. Бумагу тут же охватило пламя, загоревшееся масло брызнуло на пол и поползло по ворсу, пожирая вытертый узор ковра; за полом занялись портьеры, языки огня уже лизали лакированные ножки кресла. И минуты не прошло, как потолок покрылся гарью, а из кабинета повалил горячий дым. — Готовы? — Джефферсон нашарил руку Румпельштильцхена. Ладони сжались — влажно хлюпнули бинты, — и оба канули в воронке. Жадный треск огня и несмолкающие вопли резко дёрнулись наверх и отдалялись до тех пор, пока не растворились в тиканье часов: тик-так, тик-так, тик-так.

* * *

Буквально вывалившись из лилового портала — ноги не желали их держать, колени подгибались, — Румпельштильцхен с Джефферсоном распростёрлись на бордовом с золотым орнаментом ковре. Они лежали на полу знакомой залы, в Тёмном замке, защищённом чарами и неприступными горами, в безопасности. И всё же затянувшийся кошмар не согласился отпустить их сразу. Он закончился спустя часы, глубоким вечером, когда по коридорам пронеслось пронзительное эхо, порождённое раздавшимся в покоях криком: далеко отсюда, в монохромном мире Франкенштейна, пламя добралось до склянки, и кипящий спирт сварил ослепший кварцево-зелёный глаз.