Белая Ночь

— Штильцхен… — Джефферсон набрал в грудь воздух, — Штильцхен, не бросай меня. За магом остался серый след: размазанные по полу разводы, отпечатки пальцев и ладоней — тридцать футов шахматного пола, по которому тащился изуродованный ферзь. Начальная позиция ферзя — D8. Ход был начат, — Шляпник посмотрел на круглый циферблат часов, свисавших с потолка уродливым брегетом, — пять минут назад. За это время ферзь переместился на H6, к широкому комоду, и схватился пальцами за ручку. Молчаливое, безмозглое упорство Румпельштильцхена пугало. Перемена не была внезапной: под воздействием каких-то зелий он был с самого начала. Маг не мог ни колдовать, ни чувствовать, иначе он бы корчился от боли. Румпельштильцхен даже не боялся так, как Джефферсон. Он не боялся умереть. Напротив, на волнах морфинной эйфории дрейфовала мысль: что бы Франкенштейн ни сделал с телом, как бы он ни надругался над его рассудком, уповать на смерть не приходилось. Подтянувшись, Румпельштильцхен ткнулся лбом в запястья, чтобы переждать поднявшуюся к горлу тошноту. Над магом безучастно тикали часы. Он попытался посмотреть наверх, но стоило закинуть голову, как всё вокруг плыло, меняло форму, звуки разлетались ворохом бесцветных мотыльков. В конце концов, не так уж важно, сколько показали бы часы: он знал, что добирался до опоры слишком долго. Шляпник что-то хныкал. Звал его по имени. Просил остаться. Мышцы напряглись, на шее вздулись жилы. На секунду магу показалось, что с него облезет кожа, лопнет на плечах, как у линяющей гадюки. Испустив короткий стон, он распрямился и опёрся о столешницу комода. В таз для умывания сорвалась капля крови. Выдвинув глубокий ящик, Румпельштильцхен обнаружил полотенца. Десять, может быть, двенадцать аккуратно свернутых рулонов. Вытащив одно, он бросил полотенце Шляпнику. — Зажми, — и показал на рану. Румпельштильцхен говорил без слов, передавая смысл не голосом, а пантомимой. — Жди, — один из трех оставшихся на правой кисти пальцев указал на пятачок под дверью: тут. — Вы только возвращайтесь. Румпельштильцхен коротко кивнул и двинулся на E4, в темноту. Иголка, хирургические нитки, спирт — для Шляпника, и что-нибудь, что протрезвит сознание — себе. Проблема заключалась в том, что маг не разбирался в препаратах, чьи названия могли дать фору его имени. На записи фонографа он слышал «налорфин», но не имел понятия о действии и дозировках. В главном операционном зале препаратов не было, они хранились в комнатах, располагавшихся по кругу. Румпельштильцхен выбрал направление вслепую, наугад. Добравшись до стены, он привалился к косяку и приоткрыл незапертую дверь. Здоровый глаз привык к чернильной темноте, но видел плохо — всё, что находилось дальше нескольких шагов, тонуло в тени. Маг надеялся, что комната была пуста. Дыхание и частые удары пульса в замершей формальдегидной тишине звучали громче. Наконец решившись, он шагнул в прохладный полумрак.

* * *

Отсутствие двух пальцев не пугало, дурно становилось от того, что он не ощущал увечья. Вся рука казалась ноющей культей. Мизинец не сгибался, безымянный слушался, но был совсем чужой. На полках стеллажей, на склянках, на кюветах оставались отпечатки. С каждым метром их разброс казался истеричнее, трясущиеся руки потеряли чёткость. За волной бессилия накатывала тошнота, а пальцы ног уже лизала эйфория. Неестественное чувство счастья поднималось от босых ступней, ползло по щиколоткам, бедрам, вверх по впалым изрисованным бокам, груди, завязывалось в узел и пыталось вырваться с безумным смехом или криком. А потом всё повторялось снова. Румпельштильцхен прикусил костяшки пальцев, но не ощутил ни боли, ни лекарственного привкуса бинтов. В какой-то миг ему почудилось, что всё происходящее с ним — сон, галлюцинация, а он по-прежнему растянут на столе, и умоляет сумасшедшего остановиться, но игла уже привычно, по-хозяйски входит в вену. Он почти увидел это. — Что ты… что ты со мной сделал?! — бросив на пол склянку, безголосо прорыдал колдун. — За что?! Их сделки были обоюдовыгодными — маг всегда платил с надбавкой, никогда не угрожал его семье, не оскорблял его возлюбленной науки, разве что позволил несколько беззлобных шуток. Расслоившиеся ногти зацепили грязную повязку и стащили бинт, открыв зияющий провал глазницы. Румпельштильцхен видел, как ошибся в выборе подручного. Теперь он видел многое, о чём бы навсегда хотел забыть. В висках пульсировала кровь, под крышкой черепной коробки что-то скрежетало и скрипело, будто сквозь глазницу запустили дюжину мокриц. А если так и было? Румпельштильцхен вспомнил белые личинки, ползавшие в выскобленном чреве. Вдруг его, еще живого, гложут черви? Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, он вернулся к склянкам, начал открывать их и пытаться опознать искомый препарат на запах. Именно тогда раздался голос. — Ты… Он замер. Этот голос. Маг закрыл бутыль и водрузил её на место, пальцы больше не дрожали. Тембр был похож на тембр Виктора. Помедлив, Румпельштильцхен обернулся. Время стало вязким. — Помоги. Не отвечая, маг шагнул в ту сторону, откуда доносился шепот, вглядываясь в темноту до рези. Перед ним степенно проступали очертания предметов: этажерка с аккуратно сложенными инструментами, железный табурет, каталка, тёмные бутыли. Сердце билось асинхронно, двухголосо. Румпельштильцхен приложил ладонь к груди, и… звук не совпадал со стуком. Это было не единственное бившееся сердце. На него смотрели шелковисто-серые, зовущие глаза жреца и алтаря одновременно. Подойдя почти вплотную, Румпельштильцхен повторил однажды заданный вопрос: покрытые коростой губы аккуратно складывали буквы. — Кто ты? — Б-ат, — язык распотрошенного едва ворочался, — ве-ется. Собе-и меня. Я помогу. Он был не просто жив. Он был в своем уме и полностью осознавал, что происходит. Брат безумца-Франкенштейна. Конкурент, соперник, может, папенькин сынок? — Скажи, что делать. Самым трудным оказалось опустить его и не порвать ведущие к изъятым органам сосуды. Чтобы сделать это, Румпельштильцхену пришлось взвалить весь вес каркаса на себя. Когда пустой затылок лег на кафель, Румпельштильцхен растянулся рядом: уши заложило, маг едва дышал. Казалось, он бы мог лежать так вечно, обнимая окровавленный, кишащий бесхребетной жизнью полутруп. — Ычаг. Рычаг. Тугая ручка рычага торчала из стены правее стеллажа со склянками. Преодолев ряды закупоренных пробками бутылей, Румпельштильцхен опустил его до хруста. За фальш-стенами раздался скрежет, шестерни пришли в движение, и филактерии с комками плоти начали спускаться. Следуя инструкциям, он должен был достать один из органов и поместить его на место — нафаршировать живого человека его собственными потрохами и зашнуровать на нем корсет из толстой выдубленной кожи. Разум Румпельштильцхена отказывался понимать происходящее, а внутреннее «Я» давно отстранилось. Стоя на коленях, он вычерпывал зловонную густую жидкость, загребая горстью жирные личинки и бросая их на пол. Он ничего не чувствовал и ни о чём не думал. Кисть в замызганных бинтах нырнула в воду, цвет которой тут же изменился на тлетворно-серый. Пальцы прикоснулись к теплой плоти, обняли её и потянули вверх. На этот раз в ладонях Румпельштильцхена лежала печень — третье подношение кровавому кумиру ужаса. Кладя её к другим «дарам», он вдруг подумал, что, возможно, навсегда лишился страха.

* * *

Когда в проёме появился Румпельштильцхен, круглые часы показывали пять — вернулся точно к чаю. Маг был с ног до головы измазан кровью и едва передвигал ногами, кажется, хромал. Запутанные волосы висели серой паклей, закрывая целый глаз и открывая яму вычищенной до кости глазницы. Джефферсону показалось, Румпельштильцхен окончательно утратил сходство с человеком. — Целый час, — пробормотал бесцветными губами Шляпник. — Вы, поди, все розы перекрасили? Чудовище, — как ни пытался, Джефферсон не мог назвать его иначе, — подошло к нему и опустилось на колени. Помолчав секунду, маг тряхнул кудрявой головой: какие ещё розы? — Белые, конечно, — запрокинув голову, ответил Шляпник. — Я подумал, будто вы уже не вы. Убрав от бока Джефферсона полотенце, Румпельштильцхен осмотрел раскрывшуюся рану. Хирургические инструменты он нашёл, но, попытавшись взять иголку, обнаружил, что не может ухватиться без большого пальца, да и времени на это не осталось. Закрепив конец бинта, он поводил под носом Шляпника открытым пузырьком с аммонием. Из дальней комнаты раздались шорохи и хрипы, что-то врезалось в каталку. — Что там? — встрепенулся Шляпник. Отперев железную задвижку, маг немного приоткрыл дверную створку. Поджидавшая снаружи тварь ушла. Во всяком случае, на лестничной площадке было пусто, там остались только отпечатки стоп да гнойный запах. Румпельштильцхен помолчал, подыскивая слово. — Друг, — он повернулся к Джефферсону, чтобы тот мог видеть губы, — по несчастью. — Нам, наверное, не стоит с ним встречаться? Маг кивнул и выбрался за дверь. Пожалуй, что не стоит. Времени для объяснений не было. Они вернулись на ступени.