Один в девяти мирах

Однажды я прочел земную книгу, которая натолкнула меня на некие особые размышления. Не помню, кто был ее автором, помню только название: «Дневник ангела хранителя». Книга так себе, но она дала мне представление о такой расе существ, как ангелы. Я и прежде слышал, что подобные создания есть в какой-то из мидгардских религий, но ничего о них не знал. Оказалось, что ангел – воплощение добра, защиты, любви, благородства. Он всегда с тобой и попытается уберечь от беды, принять боль на себя, он неэгоистично, самозабвенно любит того, кому принадлежит… У меня был такой ангел. Его звали Том. Мы встретились случайно. Вероятно, эта встреча не должна была произойти. Думаю, что случилась ошибка, чудовищная, непоправимая, но мы, вопреки всем правилам и планам, встретились. Кем мы были? Разные воплощения одной сущности, живущие в разных мирах? Нет, для этого мы слишком полярные, как антиподы, мы должны были оттолкнуться; но, нарушая все законы сущего, притянулись, причем с таким рвением и такой мощью, что, по идее, нас ничто не могло разлучить… По идее. Почему нам приходилось делить одно лицо на двоих? Том - с первого взгляда можно определить - аллегория света. Я же по своей сути не самое прелестное создание. Я склонен к сомнениям, но вполне способен выбрать между благородством и подлостью – подлость. Он-то и понятий дурных, наверняка, не знал. У нас в Асгарде говорили: если встретишь двойника – жди беды. Ведь двум в одном мире места нет. Я не мог тогда прислушаться ни к этой мудрости, ни к голосу собственного разума, ни к чьим-либо советам. Я тогда вообще разучился слушать, разучился здраво мыслить… Наверное, потому что впервые по-настоящему чувствовал, и весь я был сосредоточен на этих чувствах. Думаю, с Томом творилось то же самое. Когда судьба свела нас, я был в смертельной опасности. Думал ли я, что могу перевести эту опасность на Тома? Я, как сейчас понимаю, где-то в глубине подсознания утешал себя тем, что он не нужен Гулльвейг. Когда она явится, я сбегу и уведу ее за собой. Зачем ей смертный? В этих рассуждениях я и допустил промах. Но обо всем по порядку. Нет во всех девяти мирах существа более мерзкого, чем эта старуха. Ее зовут Гулльвейг, но асы стараются не произносить ее имени понапрасну. Им, как и мне, противно. Словно само ее имя может запачкать уста говорящего. Она скрючена, и от нее разит гнилью и разложением. Вот и весь портрет, остальное не важно. Когда видишь мерзость, нет никакого желания эту мерзость разглядывать. Ведьма родилась среди ванов, потому обладает их могуществом. Говорят, что еще в колыбели она сожрала всех своих сестер и братьев и таким образом получила их силу. Теперь в ней прибывает сила семерых. И с ней невозможно справиться. Повторюсь: так говорят. Однажды мы с Тором и Бальдром застали старуху врасплох: она поймала косулю и собиралась убить ее, когда мы набросили на нее волшебную сеть. Сеть лишила ее силы и усыпила. А после… Один созвал совет. Я не хотел садиться за стол. Я знал, что там на меня будут косо смотреть. Зал совета большой, сводчатый. Стулья бронзовые, стол – бронзовый, угадайте, какие здесь вазы, канделябры и все остальное. Все грузно рассаживались. Еще бы, столько мышц, столько брони! Как они еще только ходят? Я тихо хмыкнул и обернулся к большой бронзовой клетке, в которой смрадной кучей валялась Гулльвейг. Ведьма явно приходила в себя: ее глаза были закатаны, белки, выглядывающие из-под век, говорили о том, что она смотрит что-то магическим взором. «Может, залезла к кому-то в голову и пытается манипулировать?» - подумал я. Ее тощая жилистая рука, обтянутая серой пятнистой кожей, выпала из клетки. Я внимательно посмотрел на эту руку, подошел и с силой, медленно и растирая, наступил на пальцы. Ведьма завизжала, будто кошка с отдавленным хвостом. На меня обернулись члены совета, глядели с осуждением. Я с милой улыбкой пожал плечами. - Лишь бы гадость сделать… - донесся до меня шепоток. Может и так, но теперь она не колдует, а зло смотрит на меня, растягивая слюнявые губы. - Ты поплатишься… - прошипела колдунья звериным голосом. Она меня нисколько не напугала, ведь я хотел мести, а она уже почти приплыла мне в руки: семь лет охоты завершились удачей. - Зачем ты убила близнецов Игхолль и Вёгль? – спросил я бесстрастно, словно их предсмертные крики не стояли у меня в ушах. Ведьма уставилась мне в лицо, потом задрожала. Выглядело это пугающе и отталкивающе, но она всего лишь смеялась: глухо давилась и кашляла. Смех резко стих, и она уставилась на меня. Я с легкостью выдержал ее взгляд, взгляд глаз, лишенных радужки – только крошечные точки зрачков. - Чтобы поужинать… - наконец ответила Гулльвейг, а в следующую секунду смачно плюнула в меня, но я быстро отступил в сторону, и плевок пролетел мимо. Тогда же до меня донеслись обрывки разговоров: - Отдать ее ванам, - сказал кто-то. - Она сама ван, пусть они с ней и разбираются, - подхватила Сиф. - Но если она вновь начнет нападать на асов? – прогудел Тор. - Не зря же мы с братьями ее ловили?! - Мы не знаем, как ее убить, - заключил Один, и воцарилась мертвая тишина. Воспользовавшись этим, я тихо, но так, чтобы все услышали, пропел: - Мы знаем, - я произнес это, сверля Гулльвейг взглядом, и растянулся в ядовитой улыбке. Когда же я обернулся к совету, все взгляды были направлены на меня. Кто-то смотрел с недоверием, кто-то испуганно, кто-то с явной усмешкой. - Заболтаешь до смерти? – сделал жалкую попытку задеть меня Бальдр. Я никак не отреагировал, я снова обернулся к ведьме. Я хотел видеть ее лицо, ее глаза, в которых отразится ужас, когда я произнесу то, что собирался сказать. - Эта мерзость сгорит на костре, который я сложу ей собственными руками. Вот оно! Она открывает свой поганый рот, но ничего не говорит. Она дышит чаще, просовывает меж прутьев клетки свои неестественно тонкие и длинные руки, больше похожие на ветви мертвых деревьев. Гулльвейг дрожит от гнева, прыскает слюной и кричит: - Это ты сгоришь! Ты! Я сожгу и сожру всех, кого ты любишь! Все в зале оставались недвижимыми, их взгляды были прикованы ко мне в ожидании. Я демонстративно поднял брови и словно бы извиняющимся тоном произнес: - Ой, есть небольшая проблема… - после этих слов я постарался отразить на своем лице как можно больше ненависти, голос стал ниже, когда я продолжил: - я никого не люблю. Все молчали. Трусы. Они не находили в себе храбрости ни на то, чтобы остановить меня, ни на то, чтобы помочь. Лишь Тор задал напрашивающийся вопрос: - Откуда ты знаешь? Я не ответил. Все было элементарно: однажды я видел ужас в ее глазах, когда рядом бушевало пламя. Как и обещал, костер я сложил собственноручно. А асы будто все не могли решить - поддерживают меня или порицают. Они просто попрятались, поджав хвосты. И когда запахло жареным мясом, а крики не смолкали, я стоял и смотрел. И не было в моей жизни чувства слаще, чем эта месть. Я бы убивал ее медленнее и болезненнее, если бы знал, как. Я бы воскрешал ее вновь, чтобы снова убить. Никто и никогда не вызывал во мне столько ненависти. Я слышал прежде о страшнейших преступлениях, но лишь злодеяния Гулльвейг я видел собственными глазами. И за подобное нужно сжигать на костре. - Я вернусь! Я сожгу тебя! Ты сгоришь! – кричала ведьма. - Это ты горишь. Не я, - ответил я, а подумал другое: «Неужели ты полагала, что будешь пытать и убивать, и возмездие не придет к тебе?» Этим же вечером, после сожжения, все только и шептались о моей врожденной жестокости. «Он любит видеть страдания», - услышал я от кого-то. Хотелось ответить: «Да, люблю! Я гадок еще более, чем вы считаете!» Но я умею держать себя в руках. Я пытался их оправдать: их не было там, в доме Игруд, когда Гулльвейг уничтожила целую семью, не пощадив даже младенца. На следующий день слуг, что пошли убирать остатки кострища, нашли мертвыми, частично объеденными. Останков ведьмы не обнаружили. Я сломал всю голову над тем, как колдунья восстала из мертвых. «Не может же эта дрянь быть неубиваемой!» - вертелось у меня в голове, но никаких соображений по ее уничтожению на ум не приходило. Одно было ясно: необходимо возобновлять охоту. Иначе будут появляться новые жертвы. В смерти слуг я видел свою вину. Остальные, впрочем, тоже. Меня доставали оскорблениями и обвинениями в том, что я обозлил Гулльвейг на весь Асгард сильнее, чем прежде. Хотелось найти хоть кого-то, кто поддержал бы меня, но таких не было. Меня одаривали взглядами, полными презрения, я отвечал тем же. Однажды я читал в саду, возле пруда. Я любил это место, потому что здесь меня никто не трогал. Пусть обсуждают мои врожденные злобу и коварство где-нибудь в другом месте. Я не люблю слушать обвинения и оскорбления. Мне приятны плеск воды, который поднимают серебристые рыбы, выскакивая из ровной глади, шепот травы и листьев. Да, я всегда любил тишину. Звуки несут с собой новые заботы. Так случилось и в этот раз. Мое чутье вдруг обострилось, и я ощутил опасность. Отложив книгу, я всмотрелся в кустарник, усыпанный нежно-желтыми соцветьями. Там, за сплетениями веток, что-то двигалось, и двигалось быстро. Я наморозил в каждой руке по ледяному кинжалу и встал наизготовку, как вдруг услышал то, что меньше всего ожидал: - Брат! – из-за живой изгороди вывернул Тор, сверкая своим мерзким красным плащом. Я облегченно выдохнул, стряхивая с ладоней лед. Но зря поторопился, потому что уже в следующий миг нечто швырнуло меня наземь. Едва я опомнился, как услышал гадкий голос ведьмы: - Я пришла не одна, и я сожгу тебя, Локи Лафейсон! В одно движение руки я огородил себя стеной из льда. Тор с прыжка ударил Гулльвейг по скрюченной спине Мьельниром. Ведьма упала, я же, наоборот, получил возможность подняться. Из обеих ладоней я направил в нее струи пламени. Колдунья завизжала, кто-то появился из чащи садика и атаковал Тора. Это были ваны: Фрейр и Фрейя, брат и сестра, любящие друг друга, как супруги. Как они могут защищать Гулльвейг?! Почему бог лета и богиня любви принимают сторону родства, а не сторону правых??? Для меня мир сошел с ума. Сейчас я мог лишь бороться за свою жизнь. Думать буду позже. Гулльвейг увернулась от потоков огня, схватила меня за щиколотку и швырнула в колючий кустарник. Шипы разодрали мне лицо. Я быстро поднялся, но ведьма была быстрее меня: ваны держали Тора за руки и ноги, когтистая лапа колдуньи сжимала горло брата. - Или сгоришь ты, или весь Асгард! Я сделал вид, что задумался и пожал плечами. - Пусть горит, - я блефовал, но кто же меня поймет. Ваны растерялись. - Фрейр! – воззвал Тор с трудом. - Фрейя! Неужели вы убьете меня? - Они – нет, - прошипела ведьма, и тонкие черные губы растянулись в омерзительной улыбке, она надавила на горло, и Тор начал задыхаться. - Хочешь сжечь меня? – спросил я, отвлекая ванов от Тора. Гулльвейг убрала руку, заинтересовавшись. - Поймай меня! Я весь твой, когда найдешь. Моя уловка спасти Асгард, переведя все внимание колдуньи на себя, подействовала. - Оставим асов… - Гулльвейг кивнула своим союзникам, - нам нужен Локи. Так я и пустился в бега. Именно Гулльвейг, загнав, как зверя, привела меня к Тому. Я перемещался с тропы на тропу, из мира в мир, я заблудился в реальностях, я был измотан, довел себя до изнеможения, я уже не соображал, где нахожусь, помню только, что рухнул на каменный пол, не в силах пошевелиться. Мое сознание плыло. Я не сразу осознал, что рядом кто-то есть. Лишь спустя некоторое время я понял, что слышу какие-то слова… - Меня рубите, вольски, на куски! – раздалось в пустынном помещении. То, что тут было пусто, я понял по эху, гуляющему между серых стен. - Мужи и юноши, мечи омойте В моей крови! Мальчишка! Лживый пес! – продолжил приятный мужской голос, странно похожий на мой собственный. Я попытался встать и почувствовал дрожь в локтях и коленях. - Коль летописи ваши пишут правду, - некто говорил торжественно, громко, с чувством. - То вы прочтете там, что в Кориолы Я вторгся, как орел на голубятню… - голос резко умолк. Я с трудом встал на четвереньки и попытался подняться на ноги, когда услышал бормотание: - Голубятню… эм… черт! Опять забыл… Я вторгся, как орел на голубятню… Да чтоб меня!.. – вздох, пауза и громче: - Гоня перед собой дружины ваши! Точно! Так, заново. Человек откашлялся и начал произносить прежние строки: - Меня рубите, вольски, на куски! Мужи и юноши, мечи омойте В моей крови! Мальчишка! Лживый пес! Заело его, что ли? Лицедей? С великим трудом, но все же встав на ноги, я понял, что кроме нас с ним в мрачном каменном помещении, от которого веяло тоской, никого нет. Я не знал, гонится ли за мной Гулльвейг, потеряла ли она след? Поэтому мне по-прежнему нужна была тропа. Рядом ничего похожего на лазейки к другим мирам не чувствовалось. Выхода я сразу не приметил. Стоило мне сделать шагов пять в сторону человека, как под ногой что-то хрустнуло, и он обернулся ко мне. Стройный, в черных брюках и белой рубашке. Освещение было неясным, я плохо разглядел лицо незнакомца, а вот незнакомец, судя по всему, меня разглядел, потому что сильно вздрогнул и попятился. - Покажи мне, где выход, и я не трону тебя, - великодушно пообещал я. Я приблизился еще на пару шагов. Человек же на пару шагов отступил, и луч света, падающий откуда-то сверху, озарил его лицо. Я, кажется, тоже замер. Знаю только, что опомнился не скоро. Глупо, наверное, выглядело со стороны. Я разглядывал его лик, всматривался, сходство пугало меня. Уголок его рта вдруг как-то нервно дернулся. Он закрыл глаза, выдохнул, втянул воздух через нос и снова открыл. Словно надеялся, что я пропаду, или, наоборот, боялся этого. А потом произошло нечто странное: я ощутил связь с этим человеком. Словно он был моей вещью или родственником. Следом возникло чувство дежавю: я ощутил, что знал его всю жизнь. Мне даже захотелось то ли приблизиться, то ли пожаловаться ему… И вместо этого я в абсолютно не похожей на себя манере произнес: - Хорошо читаешь стихи. Все было как-то… как во сне. Фраза повисла в воздухе, словно я должен был сказать что-то другое, но не решился. Незнакомец же будто не ожидал, что я могу заговорить. Глаза его округлились, он сглотнул, открыл рот и какое-то время молчал, а потом наконец-то на выдохе едва слышно прошептал совершенно невероятную вещь: - Я люблю тебя. За всю свою жизнь я еще не был в подобном замешательстве. Выглядел я, наверняка, еще более ошарашено, чем когда узнал, что Один мне не родной отец. Только что за мной гналась Гулльвейг, а теперь я встретил двойника, и он признался мне в любви, а меня это почему-то радовало! Все походило на театр абсурда. Спрашивать что-либо не имело смысла. Мне тогда казалось, что ничто уже на свете не имеет смысла. Я понимал только, что что-то произошло. Я это ощущал кожей, мне об этом вопило шестое чувство, я словно знал, как данность, что в этот миг творится важнейшее событие за все мое существование. Теперь-то я понимаю, что это была любовь с первого взгляда, а тогда я напугался и сбежал.