Один в девяти мирах

Я сбежал, отыскал укромное местечко между мирами, залег там, но не выдержал и дня, так как все мои инстинкты стали требовать возвращения к тому человеку. Я неоднократно успел пожалеть, что вообще уходил от него, потому что найти обратную дорогу в запутанном лабиринте троп было очень сложно. Я начал бояться, что вообще не смогу найти его. И мне стало действительно страшно, словно тот человек был самым ценным, что есть у меня, а я ведь даже имени его не знал. Пришлось поднакопить силы и восстанавливать в памяти обратный маршрут. Я отыскал своего знакомого незнакомца спустя пару дней. Комната темная, синеватая в неверном свете луны. Здесь приятно находиться. Мне нравилось все, куда бы я ни взглянул: диван, обтянутый чем-то мягким; ковер, глушащий мои шаги; настенные часы, круглые с небесно-синим ободом; плеск крошечного фонтанчика, стоящего на кофейном столике… Ничего громоздкого, нет меди, нет железа и гулких пространств, много тканей, дерева и закругленных углов. Тот, кто обустроил таким образом свое жилище, наверняка очень мил. Я, вопреки своему снобизму, неосознанно предполагал о недавно встреченном человеке много хорошего. Интуиция мне, что ли, так подсказывала? Я прошел из одной комнаты в другую и увидел лунную полоску, льющуюся меж штор на бледное спокойное лицо. Человек беззаботно спал, забросив одну руку за голову, а другую положив поверх цветного лоскутного одеяла. Меня будто физически притянуло к нему, словно меня влекла сила магнита, которой я не имел возможности сопротивляться. Забыв об осторожности и соблюдении тишины, я в мгновение ока оказался возле его кровати и присел рядом, на ее край. Мое лицо вытянулось, глаза округлились, я не мог дышать. - Как прекрасен… - выдохнул я, не зная, на что смотреть: на полоски ресниц, расслабленные запястья, обнаженную беззащитную шею или что-то еще. Эта моя несдержанность и разбудила спящего. Он вздрогнул, заморгал, потер глаза костяшками пальцев и вдруг улыбнулся, схватился за голову, не отрывая от меня взгляда, и прошептал с каким-то затаенным чувством: - Локи… - словно хотел отдаться мне, словно не воздух вдыхал и выдыхал, а мое имя. Странное чувство возникло в груди: будто по сердцу моему дважды махнула крыльями бабочка, а потом ощущение комфорта наполнило всего меня. Гулльвейг уже не беспокоила мой ум, я все более пьянел непонятно от чего. Словно просто от того, что этот человек был рядом. Он смотрел на меня, и я ощущал, как этот взгляд топит меня в обожании. Сердце учащало ритм, я был взволнован, было даже как-то неловко, но от человека исходило умиротворение – это заставляло мои мысли рассеиваться, а тело обмякать. Я все всматривался в него и вдруг заметил: глаза – ярко голубые, как весеннее небо. Человек, не сводя с меня взгляда, сел, приблизился и заключил в объятия. Я удивился, что у какого-то живого существа есть желание обнимать такого, как я. - Неужели не сон?.. – пробормотал он мне в плечо. – Ты есть… Ко мне еще никогда прежде не льнули так: с откровенной горячностью, словно увидев после долгой разлуки. Я, помнится, хотел обнять человека в ответ, но руки не слушались, я не мог этого сделать по неясной мне причине. - Как тебя зовут? – наконец-то спросил я. Даже почувствовал гордость за то, что смог преодолеть ступор. Его лицо вдруг возникло совсем близко перед моим. Я смутился и отступил на шаг. Человек позволил мне это сделать, разжав объятия с явной досадой. Глаза его были покрасневшими и увлажненными. - Я – Том, - произнес он хрипло и кашлянул в кулак. И мы снова смотрели друг на друга. Я ненавидел себя за это, но что-то, что было между нами, оказалось сильнее каждого из нас по отдельности. Взгляд Тома выразил за несколько секунд столько нежности, сколько я не насобирал за всю жизнь. Я плохо помню, как мы знакомились. Помню только, что он сел на пол и меня повлек за собой, взял за руки и стал лихорадочно рассказывать о том, что сыграл роль меня в каком-то там фильме. Все это было непонятно, я и сейчас не понимаю больше половины того, что он мне наговорил той ночью. Он все хватался за голову, широко улыбался и говорил, что знает меня несколько лет и что влюблен. Я тоже что-то говорил и вел себя как идиот, тоже улыбался и почему-то хватался за его ладони так, словно они мне были необходимы для того, чтобы дышать. Помню этот отрывок разговора: - Да всем же ясно, что ты достойнее правитель, чем Тор! Ты – дипломат и политик. А он кто? Он воин. Умом не блещет, уж извини, - Том округлял глаза и поднимал брови, пока говорил, жестикулировал, как-то странно открывал рот. Сходство между нами было только пока он молчал и не двигался. Его манера общения была такой невероятно отличной от моей, что уже после нескольких минут разговора начинало казаться, что и лица у нас разные. - Зачастую в политику идут воины, - ответил я, откровенно любуясь Томом. – Но я хочу уже услышать о тебе. Ты все обсуждаешь меня, а о себе мало чего рассказал. Том состроил несчастную гримасу, потом резко вскинул указательный палец со словами: - А это мысль… - и убежал куда-то. Я проследил за ним взглядом, за тем, как он ковыряется с какой-то мидгардской техникой, а потом зазвучала музыка. Тихая, медленная… мне стало еще комфортнее. Вернулся Том, покачивая головой и щелкая пальцами. - Я расскажу тебе про Британию, родителей, обучение и съемки в кино. С чего начать? – он опустился на колени, не отрывая взгляда от моего лица, и потянулся за моими руками, которые недавно случайно выпустил. Я позволил его ладоням сжать мои и даже позволил его указательным пальцам гладить мои запястья. Я смотрел на него с несвойственной моему взгляду нежностью. С излишней откровенностью я произнес: - Хочу знать все. Всю ночь мы пытались открыться друг другу и открыть собеседника. Нам не хватило времени. Наутро Том был вынужден уйти на работу, а я, стоило ему покинуть меня, пришел в себя. Эйфория ушла, и вернулись будничные думы и насущные проблемы. Первым делом я осознал, что Гулльвейг найдет меня здесь, и отправился в свою нору, где попытался разложить все в своей голове по полочкам, но так и не смог. Мысли о переговорах с ванами постоянно перебивались голосом Тома. Ваны шептали, а Том кричал. Да и о любви было думать приятнее, чем о смерти. Тогда я понял, что еще никогда прежде не был так слаб. Моя голова шла кругом, в груди мыльным пузырем висела легкость, я хотел только одного: снова увидеть того человека. И я опрометчиво покинул убежище и вернулся в его дом. Я исследовал каждую полку, каждый уголок (ведь жилище многое говорит о своем хозяине) его дома к тому времени, когда входная дверь на первом этаже распахнулась, Том с топотом взбежал по лестнице наверх и увидел меня. Он выдохнул с облегчением, ноги его подкосились, и я едва успел подхватить его. Я был рад, что вернулся. Я не хотел представлять, как мое отсутствие огорчило бы человека. Его теплая мягкая ладонь схватила меня за шею с ее тыльной стороны. Он прикрыл глаза, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас меня поцелует, но он лишь прижался ко мне с еще большей горячностью, чем вчера, если такое возможно. - Мне все казалось, что ты мне приснился… - прошептал человек мне в шею. Его губы на моей коже вызвали волну мурашек. Я прижался носом к его кудряшкам и втянул аромат. Даже запах этого человека действовал на меня пьяняще. - Это ты – сон… - ответил я, не открывая глаз, - пахнешь сном. Сном с корицей и засушенными травами… Этим вечером мы принялись играть в игру: задавали друг другу вопросы по очереди и отвечали на них. Том угостил меня зефиром, и я съел две упаковки по шесть штук в каждой. Белый зефир мне понравился больше, чем розовый, но меньше, чем тот, что в шоколаде. Мы пили чай и снова сидели на полу, на том же самом месте, возле кровати. - Если бы читаури предложили тебе армию в обмен на тессеракт, ты бы согласился? – Том задал настолько нелепый вопрос, что я засмеялся. Хотя, возможно, я бы в любом бы случае засмеялся, просто от переизбытка эмоций и ощущений. - Кто такие читаури? Зачем мне армия? Тессеракт принадлежит отцу, а не мне, - ответил я, разламывая зефир на две части: убирая розовые половинки и склеивая между собой белые. Том почему-то всплеснул руками в неподдельном ужасе: - Мне только кажется, что я о тебе все знаю! - Не думаю, - покачал я головой, - ты же знаешь все о моих отношениях с Одином и Тором, о моем происхождении, о вкусах и взглядах на мир… И вообще, - возмутился я, - моя очередь спрашивать! Расскажи о друзьях детства. Глаза Тома загорелись, он восторженно набрал в легкие воздуха, и я широко заулыбался, понимая, что ответ будет долгим. Я жил от возвращения Тома до его ухода. Миры, троны, цивилизации, сам я – все потеряло для меня значение. Я разучился жить в одиночестве, а ведь когда-то только одиночество позволяло мне не сойти с ума. Целую неделю мы играли в вопросы по вечерам и ели зефир (я от него без ума). Чем больше я узнавал этого человека, тем больше влюблялся. Все мое существо влекло к нему. И невозможно было тому притяжению противиться, ибо я видел, как и Том горит тем же пламенем, что подогревало меня. Я, помнится, очень долго размышлял о своем детстве, о несправедливости, рассказывал, как меня обижали и не считались со мной. Мне нравилось жаловаться, потому что я делал это впервые в жизни. Я впервые в жизни встретил понимание и сочувствие. Я так увлекся повествованием, что не заметил, как шоколад растаял, и зефир выскользнул из моих пальцев. Том тогда взглянул на следы шоколада на моей руке, и я помню его взгляд: глаза вдруг совсем потемнели и затуманились. Я помню, как он шумно выдохнул, как нерешительно придвинулся и дрожащей ладонью обхватил мое запястье, я помню, как вздрогнул сам, когда его нежный влажный рот обхватил мои пальцы, как заскользил по коже язык, и как он посмотрел мне в глаза после и облизнулся. Я, кажется, рассудка лишился от желания. Я, вроде бы, первым поцеловал его. Помню только, что поцелуй был со вкусом зефира в шоколаде. Сейчас из-за пелены дурмана и разноцветных вспышек просматриваются лишь отдельные фрагменты: я роняю его, рывком опрокидываю на лопатки, вжимаю в пол, его руки держат крепче тугих цепей; потом помню, как оторвался от него и увидел кровь на его губах. - Кровь? – я заботливо вытер нижнюю губу Тома большим пальцем и обнаружил укус. – О, Том! Прости! - Не больно, - тут же поспешил уверить он и, перехватив мое запястье, прижался к нему ртом. Я едва удержался от стона, так нежна и чувствительна была кожа моих рук, столь давно никто не касался меня так. Почему-то накатило ощущение стыда. Целая куча всего, что мне мешало быть с Томом - например, я даже не знал, цел ли Асгард, не вернулась ли Гулльвейг туда. Все эти помехи были фантомами. В действительности я просто трусил. Наша общая буря чувств была сильнее меня, а я не привык ощущать себя слабым. - Ты не хочешь есть? – спросил я не к месту, лишь бы оторвать его губы от сгиба моего локтя. - Есть? – Том поднял на меня удивленный взгляд. Снова он так выглядит. В подобные моменты у него сильнее поднимаются брови, глаза становятся еще наивнее, округляются, лицо вытягивается. Он так мил, что хочется его теребить, гладить, обнимать. Я же и под угрозой смерти не принял бы такой вид. - Да, я бы поел, - ответил я, хотя в действительности ни о какой еде и речи быть не могло. Мое тело жаждало его прикосновений (хорошо, что моя одежда могла скрыть подобное состояние), но я не был готов к близости, хотя и желал ее более всего. Ряд моих психологических барьеров кричал: «Локи, нет!» - Ну… - протянул Том, чьи щеки горели нездоровым румянцем. Его-то одежда никакого состояния скрыть не могла. Он встал на колени и потянулся ко мне за поцелуем, но я приставил палец к его губам: - Когда я голоден, становлюсь зол, как берсеркер. Мне было страшно, что Том не послушает моих слов, начнет действовать, и тогда я с собой не справлюсь. Но этот человек слишком прислушивался к чужим мнениям. Он так несчастно вздохнул, что я понял, какое же я чудовище, раз так поступаю с ним. - Не знаю, что там есть… - пробормотал он, чеша затылок и поднимаясь. Я выдохнул через рот, когда он отвернулся, и встал на ноги. Меня немного лихорадило. Мы пришли на кухню, он включил свет и ушел с головой в холодильник. Он стоял, наклонившись, а я все не мог оторвать взгляд от его зада. «Это же моя собственная задница! – сказал я сам себе и сам же себе ответил: - В том-то и дело, что не твоя, а его… И губы ты свои не стал бы целовать с такой страстью». - Мда… - протянул Том, словно разочаровавшись в жизни, потом хлопнул дверцей, - да ты садись, садись, - и он указал мне на кухонный диванчик, пролетая мимо. Человек поставил чайник на огонь, открыл какой-то шкафчик, все оттуда побросал, открыл следующий, произвел примерно те же манипуляции. - Может, тебе овсянки сварить? Или боги только мамонтов едят? - Мамонтов? – я фыркнул. - Может, Тор? Я же ем все, что смогу догнать и убить!.. – прошипел я и осклабился. Том не напугался – он хихикнул и принялся читать что-то на одной из найденных им баночек. Мне даже обидно стало. Если уж я пугал кого-то, этот кто-то поджимал хвост и прятался, а Том хихикает. - А ты правда можешь стать синим? – спросил так же, не отрываясь от чтения. Я улыбнулся. Сейчас-то точно напугается. Обратился ётуном и все жду, когда посмотрит в мою сторону. Жду… - По-моему тут все просрочено, но, думаю… - и тут он поворачивается. Замер, жду реакции. Сейчас поведет себя, как остальные. Сейчас ничего не останется от его любви. Уже сейчас… И вот Том ставит банку на стол, подходит ко мне, садится на колени (так что и моя одежда мне не послужила конспирацией), берет голову в ладони и принимается покрывать лицо поцелуями. Его рот льнет ко лбу, щекам, подбородку, губам, а потом он отстраняется, смотрит мне в глаза, во взгляде столько обожания, что в нем утонуть можно, и шепчет ту самую фразу: - Я люблю тебя. И эти слова становятся для меня чем-то самым важным. И чтобы жить, я должен слышать, как он говорит это мне. С того дня я постоянно просил его повторить. И он сам повторял, не дожидаясь просьб. Я был так удивлен его поведением, что взглянул на собственные руки, усомнившись в том, что стал синим. Все как и должно быть. - Ты не боишься меня? – спросил я откровенно. Том широко улыбнулся, сверкая белоснежными зубами. - Ты забыл, что я тебя знаю, - ответил и снова поцеловал. Этот раз я уже запомнил. Я позволял ему целовать меня, нежно, медленно, вторгаться в мой рот. Мне нравилось позволять ему. Что бы ему ни взбрело в голову (а фантазия у него была богатой и нездоровой, как выяснилось позже), я все позволял ему и получал от этого удовольствие. Во время поцелуя я снова стал собой и незаметно залечил те ранки, что нанес человеку в прошлый раз. Когда поцелуй сошел на нет, я почувствовал такое счастье, что странно, как оно не подняло меня к потолку. Я крепко схватился за Тома и стиснул его в своих объятиях. - Ты тоже полюбишь меня, - прошептал Том с улыбкой, огладив меня по волосам, и ойкнул. Я проводил его взглядом, когда он бросился к мерзко засвистевшему чайнику. Не знаю, как описать свое состояние. Хотелось кричать от восторга. Хотелось делать какие-то странные вещи, например, отвести Тома к асам и показать им язык, мол: «Бе-бе-бе! Вы надо мной издевались, а кого теперь любит этот человек? Точно не вас!» Короче говоря, крышу у меня сорвало. А я еще находил в себе последние силы спокойно сидеть, а не брал Тома прямо на кухонном столе, чтоб раздолбать последний ко всем валькириям! - В принципе, понятно, почему ты своим ётунским обличием собирался меня напугать, - задумчиво протянул Том, заливая баночки кипятком, - они не принимали тебя, вот ты и решил, что ужасен, но ведь это не так. – Он обернулся через плечо и тепло улыбнулся. - Если бы я был на твоем месте, я бы удавился давно, думаю. - Не удавился бы, - я покачал головой. - Ты плохо меня знаешь, - отмахнулся Том. - Я тебя хорошо знаю. Неделя тесного общения пошла мне на пользу, - я продолжал гнуть свою линию. Том накрыл баночки тарелками, что выглядело как-то сюрреалистично, и привалился к столу, скрестив руки на груди. - И что же ты обо мне знаешь? Это был вызов. Я столкнулся с ним взглядом. Ну-ка, кто кого? - Ты взял у Стива, друга детства, игрушку, и у тебя ее отняли. Ты до сих пор винишь себя в том, что не вернул ему этого его робота, - я принялся перечислять свои знания в области Тома Хиддлстона. – Ты переводишь бабушек через дорогу. Ты за все извиняешься. Тебя оскорбила продавщица в продуктовом. Что ты сделал? Ты накричал на нее? Нет, ты купил ей шоколадку, чтобы та почувствовала себя лучше. А какую лекцию ты мне прочел в ответ на мою идею лишить человечество свободы? Все это говорит за тебя. Я уже успел сделать полный анализ твоей личности. И не только с твоих слов. Я наблюдал. Ты очень талантлив, потому что можешь изобразить что угодно. Но ты никогда не пользуешься этим талантом для изображения лживых эмоций. Ты всегда искренен. Если я поставил бокал не на место, ты тут же вернешь его туда, где он должен быть, ты очень аккуратен и прямодушен, ты никогда не заставишь себя ждать, а так же считаешь, что должен быть лучшим среди лучших. Ты даже ни разу не засомневался в том, влюбится ли в тебя древнескандинавский бог. Ты уверен, что да. Каждый день с утра ты… - Стоп-стоп-стоп! – замахал руками Том. – Это ужасно! Ты хуже любого психолога! Кэмбербэтчу и не снилась твоя дедукция! - Кэм… чего? Что ты там сказал? – одно из произнесенных человеком слов было явно на неизвестном мне языке. - Не важно, - отмахнулся Том со странной улыбкой. - Так вот, Том, - я вернулся к прежнему разговору, - я тебя знаю. И ты не наложил бы на себя руки. Ты выстоял бы. Ты смеялся бы им в лицо. И не говори, что это не так. - Ладно, - Том кивнул, словно лишь бы я от него отстал, и обернулся к своим конструкциям из банок и тарелок, - ты пока говорил, я вспомнил, что ты какую-то ведьму упоминал… Она все еще представляет угрозу? Я тяжело вздохнул. Мне не хотелось вспоминать о плохом, когда сейчас в этой кухне так уютно, так тепло, пахнет едой, и Том снует от раковины до шкафа и обратно. - Том… - позвал я после долгого молчания. - М-м… - отозвался человек, вынимая из ящика вилки. - Скажи, что любишь меня. Том обернулся с двумя, испускающими пар, баночками, и подошел ко мне. Сел рядом и прошептал на самое ухо, так что я не смог не задрожать: - Я тебя люблю, Локи Лафейсон. Взгляд мой затуманился. Я еле справился с собой. Кровь бурлила, а нужно было дышать ровнее. Я взял в руки предлагаемую мне банку и обнаружил в ней… - Твои волосы? – поразился я. Том засмеялся в голос: - Что?! Я всмотрелся в банку, перевел взгляд на своего кудрявого друга и кивнул. - У тебя на голове то же самое! Том поднял вилкой желтые волны из своей банки. - Это макароны быстрого приготовления! – воскликнул Том, давясь от смеха. - Так вот, что у тебя на голове! – с наигранным удивлением протянул я и хлопнул себя по колену. Том откинулся на спинку, умирая со смеху. Потом наконец-то успокоился и ровным тоном произнес: - Да, Локи. Я родился лысым. «О, чувствую, сейчас будет лучшая актерская игра за всю мою жизнь» - подумал я. Том сделал драматичное лицо. - Однажды, - протянул он одухотворенным страдальческим голосом, - богу захотелось исполнить случайное желание. В это же время я впервые увидел макароны, густые и шелковистые, именно о таких волосах я, лысый мальчик, всегда мечтал. Я положил их на голову и сказал: «Господи, пусть прирастут!» И бог услышал! Он исполнил мое желание, лишь потом посмотрел, а что именно должно прирасти и к чему. Когда господь понял, что наделал, было уже поздно. С тех пор я кудряв! - Че-ло-век! – протянул я, смеясь. – Какой же ты глупый! – Я принялся теребить его за волосы. – И макароны твои смешные, и сам ты смешной! Я не удержался от того, чтобы не потормошить такого милого и забавного Тома. Падающую банку я подхватил на лету и поставил на пол, а Тома повалил на белый кожаный диван, на котором мы сидели. Я целовал его, запуская пальцы в его макароны на голове, и мне казалось, что Гулльвейг уже никогда до меня не доберется. Но что-то я принялся рассказывать обо всем слишком подробно. Не так уж и важно, чем мы занимались следующие пару недель. Познавали друг друга, смеялись, болтали, играли в настольные игры, даже гуляли. Кое-что значимое произошло позже. На премьере того спектакля, ради репетиций которого Том покидал меня каждый день.