Один в девяти мирах

Началось все так, как мы и ожидали: согнутая пополам тощая старуха в лохмотьях волокла за собой по земле человека. Это был не ребенок, но и не взрослый – что-то между. Она вышла из леса, широко улыбаясь – видно было даже издалека, - словно была искренне счастлива. Человека, явно пребывающего в бессознательном состоянии, она бросила возле двери, потом покопалась в лохмотьях и вынула из их складок что-то маленькое, одним прыжком забралась на крышу и, сидя на ней, стала разглядывать предметы в своей ладони. Лицо ведьмы все еще выглядело так, словно та испытывает настоящее счастье. Это настораживало. Я собрался с мыслями и принялся осуществлять план. За спиной ведьмы возникла иллюзия меня, а от края с копьем начал свое наступление Тор. Как и было запланировано, ведьма бросилась в атаку, едва мне стоило появиться на крыше. Началась словесная перепалка – это помогло Тору быстрее подобраться к ведьме и замахнуться для смертельного удара. Но смертельный удар получила не Гулльвейг, а Тор. В спину. От Фрейра. Вернее, получил бы, если бы не был иллюзией. - Предатель! – прошипел я и широко улыбнулся. Происходящее начинало мне нравиться. Когда Тор растаял в воздухе вместе с копьем, Фрейр опешил. Он явно не подозревал, что мы можем ослушаться его плана. И кто же в чью ловушку попал: мы в его или он в нашу? Гулльвейг не могла найти меня и выманила? Или мы пришли биться с ней, потому что заполучили оружие, которое она нам и предоставила, чтобы мы повелись на ее обман? Что ж… значит, Фрейя жива, хитрецы? Ничего… вы хитры, да только я – бог обмана. Я наколдовал Бальдра, несущегося со всех ног к хижине с боевым воплем, а следом себя, резко вставшего из-за холма напротив с криком «Нет!» Гулльвейг среагировала стремительно, приняв иллюзию меня за правду. Но тут случилось то, чего случаться не должно было: свое укрытие решил покинуть Тор. Я выругался. С криком «Брат!» он пробежал мимо меня, подкинув мне копье. Я рот открыл от его смекалки. Зря я все это время так дурно отзывался об его интеллектуальных способностях. Я мгновенно наколдовал Тору в руки копию копья. Тем временем Гулльвейг уже развеяла иллюзию меня и крикнула своим мерзким булькающим голосом: - Фрейр! Это всего лишь иллюзия! Локи издевается над нами! Она бесстрашно подобралась к Тору и порезала его открытую руку острым когтем. В ответ на что брат взревел и двинул ей с такой мощью, что она отлетела на два мужских роста. Фрейр же сосредоточил все свое внимание на копье в руке Тора и забыл о самой большой опасности – обо мне. Я подкрался бесшумно и, занеся над Фрейром острие, с силой прорезал им воздух: в последний момент кто-то выдернул вана из-под удара. Я вскинул брови, увидев Фрейю. - А вот и покойница! – изрек я, отмечая боковым зрением, что Гулльвейг вовсе не потеряла сознание от удара. Богиня любви прижимала к себе брата, как свое дитя. - Не ищи нас, Локи! Прости его! – с этими словами она вместе с братом растворилась в воздухе с голубым всполохом. Я и понять ничего не успел. Выходит, она не причастна к этому всему? Или спасает жизнь возлюбленного любыми путями? Или это часть плана? Как бы то ни было, размышлять было некогда: Гулльвейг снова заняла вертикальное положение. Пока она была еще далеко и не сосредоточила на нас свое внимание, я сменил наши с братьями облики: я теперь выглядел, как Бальдр, Бальдр - как Тор, а Тор - как я. И у каждого было по копью. От хижины послышались стоны, потом раздался вопль – человек пришел в себя. Гулльвейг медленно ковыляла в направлении Тора, тряся торчащими во все стороны клочками седых волос. - Это я, я Локи! Я – Локи! – заговорила она, словно пытаясь кого-то парадировать, и засмеялась. Я не понимал, о чем она. Но ее поведение, ее медленное, плавное, вопреки обыкновению, передвижение пугало. - Я помню, что копье было у тебя, этим меня не запутать, - прохрипела старуха, обращаясь к Тору. - Что ты несешь, отродье?! – прогромыхал Тор своим басом, и мне захотелось убить его. Неужели было так сложно помолчать, дать ей подойти ближе??? Гулльвейг резко отвернулась от Тора и обратила свои взгляды на нас с Бальдром, пытаясь определить, кто же из нас Локи. Бальдр держался прекрасно. Я резко обернулся к нему и крикнул: - Беги, Локи! Ведьма тут же кинулась к нему, я развернулся и попытался всадить копье в спину колдунье, но та словно почувствовала опасность и взмахнула рукой, отчего нас с Тором - мы стояли рядом – отбросило в стороны. Плюнув на мои иллюзии, Тор схватил с земли Мьельнир и кинулся на Гулльвейг. Бальдр принялся издалека кидаться огненными шарами. Я не понимал: он так искусен, что не попадает в Тора, или Тор до сих пор не ранен по чистой случайности? Я принял очередную попытку поразить колдунью копьем, но та вцепилась в него и, вырвав из моих рук, бросила в сторону. - Локи! – взревел Тор, подобно раненому зверю. Я бросился за Ёгрун, а оно убегало от меня, скатываясь с холма все ниже. Я наморозил на его пути препятствие и лишь так смог остановить. Позади меня развернулся образец любимого сражения Тора. Уловкам пришел конец – да здравствует грубая сила! Нужно было срочно что-то придумать! Я вернулся быстро, но произошло уже многое: Бальдр лежал на траве, из-под него расползалась лужа крови, он кашлял и хватал ртом воздух. Тор пятился от Гулльвейг, а ведьма… Она изменилась. Лохмотья расступились и обнажили огромных черных слизней, выползающих из-за ее ребер, они где-то там за что-то держались, все было как-то сумбурно, не было времени разглядывать. Было понятно лишь, что из ее гниющей плоти лезут громадные блестящие черви. Один из червей словно бы отвалился от нее, подполз к Бальдру, открыл пасть с огромными зубами и вцепился в его ногу, другие черви тянулись к Тору. - Ешьте, мои дети! Растите! – проскрежетала колдунья. Теперь мне стало ясно, почему она так часто нуждается в пище. Я кинулся к Бальдру, чтобы оттащить тварь, съедающую его заживо, но мои собственные ноги уже были опутаны. Меня потащили за щиколотки, и я упал, но копье не выпустил. Один из червей раскрыл пасть, и из его глотки вылетела струя зеленой жижи. Она попала в копье, и то стало исчезать на глазах, словно съедаемое кем-то невидимым. Я разжал руку, в последний момент поняв, что разрушение сейчас доберется до моего тела. Копье было уничтожено. Тор сражался до последнего: он разрывал червей руками, но они вновь срастались; Гулльвейг имела способность прикосновением глушить чужие способности, и теперь, когда она держала в руках Мьельнир, Тор не мог заполучить его, лишь вытянув руку. Я не кричал, отбиваясь от тварей, я лишь прокручивал в голове обещание вернуться. Я твердил его, когда мои руки и ноги были растянуты в разные стороны, когда липкий червь обвил мое горло и туго сжал его. Я не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. И когда я понял, что жить мне осталось не дольше минуты, я услышал хриплый голос Бальдра: - Локи… наконечник… Я скосил глаза и увидел, что железный наконечник копья не тронут. Изо всех сил дернувшись, я извернулся, и мне удалось его ухватить. Перевернув оружие острием к слизню, я согнул запястье и всадил в монстра острие, проткнув его насквозь и даже задев собственную плоть. Спустя секунду я услышал крик, больше похожий на лязг металла и визг шин под окнами Тома. Черви, держащие меня, стали сохнуть, сворачиваться, точно жухлые листья, затягиваться туда, откуда выползли. Я привстал на локтях и увидел страшное зрелище: Гулльвейг словно уменьшалась. Лицо вваливалось, она смотрела на свои руки, глубоко дышала, но не могла остановить собственную гибель – ее будто высасывали изнутри. Одежда упала с ее тощих плеч, клочки волос посыпались, подобно листве, крик превратился в свист дырявых легких, и она рассыпалась, став не более чем горсткой тех костей, что валялись здесь повсюду. Мне было больно дышать после удушения. Бальдр стонал – значит, был еще жив, а вот Тор более всех из нас походил на мертвеца. Я на четвереньках подобрался к нему, нащупал пульс – бьется. - Очнись, герой! – я принялся хлестать брата по щекам. Как оказалось, зря. Едва очнувшись, он чуть не переломил мне запястье. - Ой! – воскликнул он, отпуская и резко садясь. - Прости, Локи! Что случилось? Я все так же, на четырех конечностях, добрался до Бальдра. Тело так болело, что казалось, будто меня побили три Тора. - Где рана? Смертельная? - Рана? – опомнился старший брат, нависая над нами. - Вылечат… - кашлянул Бальдр, и струйка крови потекла из его рта, - если поторопимся. Я окинул взглядом поляну – человека здесь уже не было. Я еще не понимал, что произошло. Мы с Тором просто подняли Бальдра и понесли к тропе, ведущей в Асгард. Мне казалось, что еще ничего не кончено. Лишь когда целители уверили меня в том, что Бальдр будет жить, когда я услышал сбивающийся голос Одина, благодарящего Тора за спасение всех девяти миров от страшной угрозы, я кое-что осознал. Помнится, Тор объяснил всем, что это я герой, а не он. Помнится, Один поверил, объявил это во всеуслышание и назвал меня сыном. Асы собирались устраивать пир в честь меня, в честь «изгоя», в честь «змееныша». Они приняли меня, я стал их частью, а я осознал… осознал, что не являюсь одним из них. Что я не хочу пира в свою честь. Я хочу только одного – к Тому. Ведь теперь нам ничего не угрожает. Ведь он там, в нашей квартире, где вазы еще не разбиты, сидит и ждет, места себе не находит. Нужно скорее к нему! Рассказать обо всем, сказать, что теперь будем спать спокойно, что теперь мы с ним навеки вместе, что теперь у нас есть будущее! У нас. Есть. Будущее! Я покинул Асгард, не попрощавшись, никому ничего не сказав. Я прибыл в Мидгард с таким удивительным чувством, какого прежде не испытывал: словно вернулся на родину после долгого изгнания. Я шел по улице, дышал сиренью и думал, как же я люблю мидгардский май! «Еще немного, и я увижу тебя» - сказал я Тому мысленно, думая, что он распознает этот посыл, ведь наша связь так прочна! Я забежал в подъезд, представляя, как он сейчас бросится мне на шею, как будет плакать и целовать, я не мог сдержать улыбки, я почти смеялся, глаза, вопреки прикладываемым мною усилиям, увлажнились, в груди поселилось облако, что распирало грудь изнутри, позволяло идти, не касаясь асфальта. В подъезде пахло гарью. Я не обратил на это внимание, но когда добрался до третьего этажа, подлетел к двери и распахнул ее - черный дым схватил меня в свои объятия. В первый миг я еще ничего не понял, лишь конечности похолодели. Потом я крикнул слишком тихо, голос оказался каким-то ломаным: - Том?.. Тишина. Я сделал три шага внутрь. Прихожая не была тронута огнем. Может, просто пожар, а Тома не было дома? Жалкое вранье себе. Я уже знал, почему Гулльвейг так долго не шла, почему мое сердце так рвалось обратно. Еще шаг. Но больше не могу. Ни шагать, ни дышать, ни смотреть. Но шагаю, вдыхаю, смотрю и вижу такое, от чего пячусь к стене, упираюсь в нее, но продолжаю пятиться, словно желая сдвинуть ее с места, дрожу, точно пораженный конвульсиями. Наша кровать отодвинута. Вместо нее кострище со столбом. К столбу привязано горелое тело. И я кричу: - НЕ ОН! – крик не похож на крик, не похож ни на один звук, что я слышал. Он прозвучал так, как звучит рвущаяся ткань, только в разы громче. Это был страшный вопль, настолько же, насколько страшна реальность. Я мотаю головой, повторяя: «Не он» и понимаю: он. Снова кричу. Меня бьет дрожь. Я не чувствую ног, падаю. Лежу в дыму, в забытье, вода льется из глаз, я брежу, мне снится Том: его улыбка, манера трогать за нос, мне снится, что я на «Кориолане», что Тома вздергивают, я вижу его смерть и просыпаюсь. Обычно после таких кошмаров Том обнимал меня, прижимал к груди и говорил, что это просто сон. И вот я проснулся. И рядом со мной Том. Рядом его обожженное тело. Я на подгибающихся ногах взбираюсь на костер, хочу отвязать, но никак не могу себя заставить. Вспоминаю, какой счастливой вернулась Гулльвейг к хижине. Вспоминаю слова Тома: «Хочу заслонить тебя, жизнь за тебя отдать». Что ты делал, когда она пришла? Звал меня? Кричу от боли, от такой боли, какая во всем теле, в душе, в разуме – повсюду. Ее не стерпеть, не пережить. Отвязываю Тома, укладываю на пол, сижу рядом. Проходят сутки. Я качаюсь из стороны в сторону. Я бы покончил с собой, но никак не могу заставить себя встать. Хочу сгореть. Испытать такую боль, которая заглушит ту, что мучает меня сейчас. И разделить с любимым его участь. Я думаю, кто бы мог устроить такое для меня? Кто так силен, что способен убить аса, кто не станет отговаривать? И тут я вспоминаю о тебе. А вспомнив о твоем существовании, Бин Сидхе, я пришел к тебе умолять. Локи приклонил колени перед прекрасной нагой женщиной. Ее волосы были собраны в колечки и украшены полевыми цветами, она водила пальцем по камню, на котором сидела, камень трескался, и из трещины к солнцу тянулись трава и цветы. Женщина была молода, но не красива по меркам бога. Однако же для него вообще не было важно, как она выглядит. Важно лишь то, что он нашел Бин Сидхе, мудрую владычицу равнины Идавёль, творящую чудеса взамен на жертву. - Почему ты на коленях? – спросила Бин Сидхе таким странным голосом, в котором можно было услышать и ветер, и ручей, и листву, голосом не человеческим и не голосом бога. - Это ваша традиция? Сиды ничего не знают о тех, кто живет в городах, понял Локи и пояснил: - Таким образом я прошу тебя. Я подчеркиваю твое величие по сравнению со мной, - было невыносимо тяжело держать себя в руках, не выпускать тот ураган, что бушует в нем, на волю. Бин Сидхе спустилась с камня на землю. - Мне не нравится, перестань. Локи быстро поднялся на ноги, не зная, что ему теперь делать – женщина сидела у его ног. - Садись рядом, - позвала она. Локи безропотно повиновался. - Ближе… - что-то среднее между приказом и просьбой. Локи подвинулся еще. Тонкая оливковая ладонь, пахнущая ромашками, легла на его лоб. Дышать стало тяжелее, будто воздух загустел, кожу под прикосновением зажгло, и яркие образы – фантомы недавнего прошлого - встали перед внутренним взором. Локи увидел Тома. Нервно сжатая фигура человека стояла у окна, руки он держал на подоконнике, когда за спиной внезапно возникла Гулльвейг. Рядом с Томом, прекрасным, точно полевой цветок, ее безобразие выглядело вопиюще мерзко. Внезапно заскрежетавший в пустой квартире голос заставил человека вздрогнуть: - Тебе не скрыться ни в другом мире, ни в другой одежде – нигде! Том резко развернулся, хотел, кажется, спросить, кто она, но понял сам в последний момент. Локи видел по выражению лица, что Том что-то лихорадочно обдумывает. Бог даже мог предположить, что именно и в какой последовательности рождается в его голове: «Ведьма ищет Локи, она хочет его убить, она приняла меня за Локи, значит, пускай убьет меня, а его оставит в покое». - Это я. Я - Локи, - спокойно произнес Том, глядя Гулльвейг в лицо с плохо скрываемым ужасом. Он это даже не ей сказал, а себе. И сыграть не смог хорошо, потому что понял, что сейчас умрет. Глаза грустные, держит себя за локти, пытается сосредоточиться на игре. Но по Гулльвейг видно: она уже поняла, что это кто-то другой, другой и готовый умереть за бога обмана. И это ей понравилось. Костер она соорудила быстро. Том попытался разыграть сцену сражения, но ведьма быстро приложила его спиной об стену – он, конечно же, потерял сознание, а очнулся уже привязанный к горящему столбу. Гулльвейг залилась каркающим смехом. Локи знал, что это было как-то ужасно, но не знал, что настолько. Не знал, что она глумилась над ним в момент гибели, да ничего он не знал! Том стал задыхаться от дыма, кашлять, а когда к нему подобрался огонь, пытался молчать. Услышав крик любимого человека, Локи закричал вместе с ним: - Нет! Хватит! Останови! И Бин Сидхе оборвала ведение. Локи закрывал лицо руками, меж ладоней капали слезы. - Зачем?! – спросил он, резко убирая руки от лица, и рывком приблизился к женщине с криком: - Зачем ты заставила меня рассказывать, если сама знала, как все было?! Асгардец дрожал, лицо его было искажено гримасой злобы и боли. Бин Сидхе явно испугалась и отодвинулась. - Мне нужно было знать, чем все это было для тебя, - ответила она спокойно. Локи осознал, что творит. Попытался успокоиться. - Прости, владычица. Дело в том, что я не испытывал подобной боли прежде. Я не умею с ней жить. - Думаю… - протянула Бин Сидхе, обводя камень ладонью и тем самым выращивая на нем мох, - я тебя понимаю… Это как если бы мой лес сожгли. Локи привело в бешенство это сравнение, но он стерпел. Сравнивать Тома с лесом? За это можно убить. За это нужно убить! Но она нужна… она нужнее воздуха сейчас. - Прошу тебя, верни Тома к жизни. Бин Сидхе встала на ноги, и Локи обратил внимание на то, что ноги женщины, чем ближе к земле, тем более бестелесными становятся и в конце концов вовсе пропадают - ступней у нее не было, и она парила над кончиками пушистой травы. Владычица долго блуждала от кустарника к кустарнику и внезапно начала петь. Поначалу Локи казалось, что он слышит завывание ветра, но потом понял, звуки издает владычица Сидов – она поет. Терпение и так было на исходе, а неспешность и это пение поднимало в боге обмана неконтролируемый гнев. Время текло, скользя лезвиями по коже, а Бин Сидхе все блуждала меж цветов, вокруг пеньков и пела. Локи напряг все мышцы, чтобы хоть как-то справиться с раздражением. Остановилась Бин Сидхе внезапно, так же, как и начала движение. - Я могу вернуть время вспять, - заговорила она резко и громко. - Только ты один будешь помнить все. Твой человек будет жив. Но и Гулльвейг будет жива. Я просто верну тебя в другой временной промежуток. И за это ты принесешь мне жертву. Локи сглотнул и коротко кивнул, после чего сдержанно произнес: - Моя жизнь? Бин Сидхе отрицательно покачала головой. - Нужно что-то большее. Большее?! Что у него есть? Что дороже его жизни? Только Том. Но Том не идет в расчет в этот раз. Спустя пару минут мучительных раздумий бог сдался, а владычица к тому времени уже снова парила над поляной. - У меня ничего больше нет! – на Локи нахлынуло отчаяние: а что если у него нет достойной жертвы? Бин Сидхе остановилась и посмотрела в лицо бога обмана чуть грозно. Словно к безразличию добавилась капля суровости. - Слушай мое условие, порождение льда: я отправляю тебя назад, и ты волен делать что угодно, кроме как видеться с ним. Встретишь Тома – он умрет. - Согласен! – коротко кивнул Локи, чувствуя, как ему становится дурно, от волнения. - Клянешься на крови? – все так же беспристрастно спросила Бин Сидхе. - Клянусь! – произнес Локи сипло – голос отчего-то пропал. Женщина резко дернула руку бога на себя, проколола ладонь острым ногтем и слизнула выступившую кровь. Локи ничего не успел понять, но как только это случилось, почувствовал сильнейшее головокружение и стремительный полет в темноту. Прийти в себя оказалось довольно тяжелым трудом. Едва начав ощущать собственное тело, Локи понял, что лежит на каменном полу. Его сознание плыло. Бог не сразу осознал, что рядом кто-то есть. Лишь спустя какое-то время Локи понял, что слышит какие-то слова… - Меня рубите, вольски, на куски! – раздалось в пустынном помещении. То, что тут было пусто, он понял по эху, гуляющему между серых стен. - Мужи и юноши, мечи омойте В моей крови! Мальчишка! Лживый пес! – продолжил приятный мужской голос, странно похожий на его собственный… Это уже было. Он знал: все это уже случалось! Локи с трудом сел на полу театра – он знал, что это театр, - взялся за голову, и воспоминания обрушились на него мощным потоком из-за пробитой дамбы. Голос Тома… он слышит его голос… живой! Это было не охватить сознанием, не осмыслить. Локи все пытался заставить себя подняться и незаметно уйти. Нельзя позволить Тому увидеть себя. Если увидит – все напрасно. Но как столкнуться с ним и пройти мимо? Взглянуть на него одним глазком… Локи выглядывает из-за картонного ящика, видит его… родной… любимый… единственный… А ведь они могли быть счастливы. Могли. Хватит смотреть. А то он почувствует. Он же его чувствует. Да, они пока не знакомы. Но это ничего не меняет. Они все равно являются двумя кусочками одного. «Нужно уходить», - сказал Локи себе. Сказал и остался. Остался до тех пор, пока Том сам не собрался и не ушел, хмуро оглянувшись на ящик напоследок. Словно бы еще можно кинуться! Еще можно нагнать! Схватить, прижать к себе!.. Нет. Нельзя. За Томом Хиддлстоном из Вестминстера захлопнулась дверь. И Локи поклялся, что не будет искать встреч. И остался один. Один в этом унылом помещении, от которого веет тоской. Один в девяти мирах.