Один в девяти мирах

Вселенная движется... вселенная расширяется... изменяется. В ней рождаются, в ней умирают. В соседних галактиках идут войны… звезды взрываются и гаснут… все в действии. Лишь мы с Томом замерли. Наш дом лишился изменений и движений. Мы с моей любовью ни открывали штор, ни отвечали на звонки. Том уже никуда не торопился, перестав замечать, когда начинается день, а когда ночь. Как-то раз мы вышли на балкон. Там было свежо, и звезды перемигивались, но стоило кому-то где-то закричать, как реакция наша была одинаковой: мы попятились и закрылись изнутри. Потому что мы одни в этом мире, и пока мы в это верим, никто не смеет нам мешать. Как-то раз Том все же позвонил кому-то, но потом признался, что это было тяжело. Сказал, что любит людей, но теперь ему кажется, что, общаясь с кем-то, он отдает им крупицу себя, которая предназначалась мне, и это неправильно. Я понимал его. В этом, в чем-то другом… Во всем. Мне нравилось чувствовать то, что чувствует он, думать то же самое, обмениваться взглядами и предугадывать, что он хочет произнести, и произносить это раньше. Звонил Том, конечно же, не без веской причины. Он попросил принести кое-что. Что именно, - я не знал до того самого момента, как в отверстие для почты нам сунули какой-то диск в квадратной прозрачной упаковке. Я сразу заподозрил, что это одна из работ Тома. Так и оказалось. - Перестань ворчать! – голос человека прозвучал раздраженно. - Ворчать? – фыркнул я. – Я не ворчу – я видеть тебя таким не могу! Я попытался встать, но Том крепче прижал меня к себе. Я, конечно, мог подняться, но очень уж мне нравилось, как он меня удерживает. По комнате разбросана одежда (кстати, одну из пластин доспеха я не мог найти уже второй день), на кровати мы и пустой флакон из-под взбитых сливок. Смотрим фильм «Выживут только любовники», пятидесятая минута. - Да что это за жалкая пародия на отчаяние? – я вывернулся, чтобы взглянуть в лицо этого гения актерской игры. - Ты меня обижаешь, Локи, - Том поджал губы, даже не взглянув на меня. Я провел большим пальцем по подбородку и произнес мягче: - Я же не тобой недоволен, а сценарием, в первую очередь. Мне нравятся планы, музыка… ты нравишься. Задумка неплохая, но раскрыть!.. Раскрыть-то не вышло! Том вздохнул. Помолчал какое-то время. - Ты смотри не на меня, а туда. Тильда… Я почувствовал укол ревности. - Тильда там, Тильда сям! Ты шестидесятый раз за вечер произносишь ее имя! Я вперился в Хиддлстона взглядом, и не собирался его отрывать. Том это понимал. Я ждал его реакции, и она оказалась непредсказуемой. Он улыбнулся: - Локи, Локи, Локи, Локи, Локи, Локи, Локи… Смеясь, я зажал ему рот ладонью, но и тогда человек продолжил бубнить мое имя. - Ты ужасен, - сказал я ему, сделав лицо серьезней. Я взглянул на Тома на экране, перевел взгляд на настоящего. - Тебе не идут черные волосы. Том закатил глаза – говорить-то он по-прежнему не мог. - Да-а, - протянул я, - я знаю, что ты сейчас скажешь! Мол, я с черными – это ты… а нет! Это он! – и я убрал ладонь ото рта, чтобы ткнуть пальцем в Адама, этого мизантропа - социофоба. Я понял не сразу, почему персонаж вызывает во мне столько же отвращения, сколько симпатии вызвал Кориолан. Дело в том, что Адам – зло. Как ни крути, но кровью питается. Том - жизнерадостный, солнечный, наполненный энергией. Адам – инфернальный, умирающий (если в конце он погибнет, это будет закономерный, правильный конец; если же нет – что ж, еще один минус к сценарию), «апатичный меланхолик», как назвал его Том. Он рассказал мне о четырех типах темперамента, и я понял, что, будучи холерико-флегматиком, влюбленным в сангвиника, с радостью бы прибил всех меланхоликов, а начал бы с Адама. Не видеть в Томе самого главного, того, что делает его Томом, это… невыносимо. Вот я и возмущался. - Слушай, Локи, чем дольше мы смотрим, тем хуже. Позволь мне выключить… - осторожно спросил Том. - Нет! – я резко пресек его попытку дотянуться до пульта. – Я досмотрю. Том прыснул: - Ты уже половину пропустил за разговорами! Я закатил глаза. - Я – бог! Древний, как мир, бог! Два дела одновременно – не предел. Я буквально услышал, как у Тома в голове образовался вопрос. - И сколько тебе? - А вот не скажу! – я извернулся и поцеловал человека, а тот бессовестно нащупал пульт и отключил телевизор. - Эй! – я хотел возмутиться, но Том перекатился на меня, сел сверху, притянул на себя, заставляя сесть, и мы оказались с ним нос к носу, закинув ноги друг другу за поясницы. - Забудь про это глупое кино, - прошептал человек мне в губы, едва касаясь подушечками пальцев моего члена, который соприкасался с членом Тома – так близко мы сидели. - Но в нем играл ты… - голос звучит слабо, словно я был болен. - Это далеко не моя любимая роль… - выдыхает Том. Его дыхание… пьянящее… его хотелось ловить ртом, дышать в унисон… Я попытался придвинуться еще хоть чуть-чуть ближе. Мне хотелось, чтобы наши грудные клетки соприкасались, но ничего не вышло, ведь мы сидели между раздвинутых ног друг друга. Том посмотрел мне в глаза. Дымка дурмана уже окутала их живой блеск. - Сколько тебе лет, Локи? – спрашивает шепотом. - Много, - хочу улыбнуться, но понимаю, что не могу этого сделать из-за нарастающего желания вновь соединить наши тела. Том продолжает смотреть в глаза. Я закрываю их, и чувствую его взгляд. Чувствую, как он падает на мое лицо и распространяется во все стороны: вверх, налево, направо, вниз, вглубь. Его взгляд проникает в меня. А следом его язык раскрывает мои грубы и вторгается в мой рот. Том тоже предпринимает попытку стать ближе. Он держит меня за бедра, придвигается. Потом прерывает поцелуй. - Я люблю тебя… - шепот в такой тишине - крик. Она даже не звенит. Она не издает вообще никаких звуков. Тихо. Лишь дыхание. Оно все громче. Слышно шуршание кожи, когда ладонь человека гладит меня по щеке. Мы совсем близко. Пытаюсь дышать тише. Отвечаю на поцелуй, нежный, медленный, глубокий. Выдыхаю тогда же, когда и Том, чувствую, как его пальцы гладят низ живота, у самого основания пениса. Горячая волна опускается под пупок. Меня бьет озноб. Узел завязывается туже, чувствую, как спермопроводящие каналы наполняются, член поднимается и на своем пути он встречает возбужденный орган Тома. Подношу руку к обоим пенисам и сближаю их, так, чтобы потерлись головками. Рука Тома накрывает мою, и мое сознание уплывает. Даже не от ощущений в члене - от того, что рукой накрыл. Я отстраняюсь от его губ, чтобы надышаться. Боюсь открыть глаза. Все равно от страсти веки будут опускаться. Том целует закрытые веки, потом в шею, и я вздрагиваю. Грудная клетка ходит ходуном. Дышу слишком громко, нужно тише. Поцелуи такие приятные, такие влажные… Губы, руки – заботливые. - Слишком… снова… - бормочу. Том нежно берет меня за член, я в ответ тянусь к его. Другая его рука ложится мне на шею. Я чувствую, как он требует этим жестом смотреть в его лицо. Я подчинюсь. Ему приятно подчиняться. Взгляды сходятся. Проникаем друг в друга. Сжимаю кулак чуть сильнее, двигаю рукой от основания к головке и обратно. Том делает то же самое. Наши движения синхронны. Тишина. Комната вокруг пропадает. Лишь голубые глаза. Сосредоточенно смотрят. С небольшим прищуром. Как будто взгляд этот въедается в меня, разбирает по молекулам и оставляет свою крупицу в каждом атоме меня. Мне нужен воздух. Его мало. Том шепчет: - Дыши… Я хватаю ртом, втягиваю носом кислород. Я забылся и перестал дышать, боясь… чего? Я боюсь спугнуть то странное, что окружило нас, что стало нами. Продолжаю ласкать пенис Тома. Его губы плотно сжаты, брови едва заметно начинают подниматься, крылья носа расширяются, глаз не закрывает, взгляда не отводит. Удовольствие становится сильнее. На две-три секунды комнату заполнил громкий глухой выдох Тома через нос. Я задрожал, не знаю от чего. Может, от осознания того, что способен доставить своему человеку наслаждение, от которого он так вот выдыхает. Я не увидел, не почувствовал, но как-то вдруг понял, что сейчас Том кончит, и выпустил его пенис. Человек дернулся, словно даже хотел что-то сказать, но передумал в последний момент. Во взгляде еще читалось замешательство, когда я вновь прикоснулся к члену, на этот раз только к головке – круговыми движениями большого пальца размазал по ней выступившую жидкость. Том снова дернулся и принялся ласкать меня усиленнее. Когда я отпустил пенис человека вновь, а потом прошелся лишь один единственный раз по всему его стволу, Том сжимал зубы, чтобы не застонать, и все-таки зажмурился. Мое горло пересохло, но я смог прошептать. - Смотри на меня. И он послушался. Я ласкал его снова и снова отпускал перед самой разрядкой. В один момент, когда его нежная и сильная рука довела меня до точки, и я был уверен, что сейчас наступит пик блаженства, мой человек проделал то же самое со мной. Тишина. Глаза в глаза. Наши члены пульсируют. Они готовы излиться. Но мы не прикасаемся к ним. Я вижу, как мускулы Тома подрагивают. Я знаю: эту пытку тяжело терпеть. Его зрачки так расширены, что почти не видно радужки. Я облизываю нижнюю губу и широко улыбаюсь. А следом… Том бросается на меня. Кидается, словно хищник, подкарауливший жертву. Опрокидывает на лопатки, прижимает к постели и целует. Терзает мои губы, вылизывает мой рот, кусает. Я хватаю его за спину, царапаю ногтями. Том выгибается и рычит. Я позволяю себе застонать, когда Хиддлстон вжимается в меня, когда трется о мой перевозбужденный член бедром, а своим членом о мое бедро. Трение усиливается, потом человек вдруг замирает, толкается еще раз… И я чувствую небо, чувствую Тома, но вместе с тем и полет, такой головокружительный, словно я падаю вниз головой с огромной высоты. Вижу яркие образы, не понимаю, где нахожусь. Чувствую влагу на бедре и животе. Слышу дыхание и шепот: - Я люблю тебя… Но ответить ничего не могу, потому что тьма все сгущается, и я теряю сознание. Мне снился Том. Мы с ним готовили пирожки с черникой. Он все планировал это. Говорил, что обязательно сделаем, мол, бабушкин рецепт. Вот мне и приснилось. Хорошо нам было… Вдвоем… на нашей кухне… Так и не испекли мы их в действительности… Стоп. Я снова отвлекся от повествования. Очнулся я от крика. - Локи! Локи! – этот внезапный громкий зов разрезал мое сонное сознание подобно тому, как нож режет масло. Я сел резко, в постели, еще ничего не видя, но уже намораживая ледяные кинжалы в ладонях. Однако вместо ужасной Гулльвейг между телевизором и постелью увидел Тора. - Брат! – воскликнул он в своей привычной манере, так, словно увидел меня после кровопролитной битвы и рад, что я выжил. - Ты как вошел?! – Том натягивал на себя одеяло по самый подбородок и жался ко мне. Тор обратил на него внимание. - Через дверь, маленький смертный, - сказав это, сын Одина, кажется, заметил поразительное сходство между нами, и так и остался стоять, таращась на моего актера. Я навел на себя иллюзию полной экипировки доспехов и поднялся на ноги, не забыв, конечно, и иллюзию причесанных волос. Все случилось внезапно, как бы я ни готовил себя к подобным этому поворотам. Теперь оставалось лишь собраться с силами и мыслями и перейти из режима счастья в режим реальности. - Том… - я назвал имя возлюбленного, но не знал, что именно хочу сказать, - ты… это Тор, мой брат. Тор, это Том Хиддлстон из Вестминстера, мой человек. Тор какое-то время хмурился, потом посмотрел на Тома снова и сказал типичную для него фразу - только он мог такое сообразить: - Смертный, теперь ты свободен от рабства! Можешь идти, я разберусь с ним! Том в недоумении уставился в мой профиль. Он даже не понял, что братец имел в виду. Я взялся прохладными пальцами одной руки за виски, набрал воздуха в легкие. - Он не был мне рабом, Тор… - хотя какой смысл сейчас чего-то объяснять? - Не важно, - отмахнулся я. - Что произошло? Во взгляде Одинсона сквозило недоверие. После затянувшейся паузы я всплеснул руками. - Том – мой возлюбленный, - пояснил я так, будто с двухлетним ребенком разговаривал. В лице Тора ничего не изменилось. Я не выдержал: - Что-то с Гулльвейг? С Асгардом? Наконец произошло чудо. - Брат! – опомнился Тор. - Нам нужна твоя помощь! Я кивнул, позволяя говорить дальше, и Тор выпалил, будто только и ждал такой возможности. - Мы нашли мифическое копье Бриурда! – лихорадочный блеск в глазах должен был заставить меня поверить, что я не ослышался, но я не поверил. - Что? – я качнул головой, пытаясь припомнить все, что я когда-либо слышал об этом артефакте. По приданиям, Ёгрун – копье Бриурда, способное убить вана, спрятано в лесу так, что его не отличить от ветки. - Сказки! – отрезал я, не желая тешить себя напрасными надеждами. Тор смачно хлопнул кулаком по ладони, возмущенный моим неверием. - Фрейр дал его нам, потому что Гулльвейг убила его сестру! Я услышал о смерти Фрейи, о найденном копье, наметившимся нападении… и внезапно ощутил, словно бы мне это кто-то сказал или я это знал, как данность, что нашей с Томом истории пришел конец. Я не вернусь. Не оттуда. Всегда возвращаюсь, всегда нахожу окольные пути… Но не сегодня. Я нервно обернулся через плечо. Зря. Том прочел меня. - Локи?.. - едва слышно, дрожащим голосом произнес он, - Локи. Я проигнорировал этот зов. - Но можем ли мы доверять Фрейру? – настроиться, нужно срочно настроиться. «Локи, ты размяк! Ты теперь, видно, только и можешь нежничать, но это ведь не твоя жизнь, не твой мир, ты другой. Ты властолюбивый хитрец, ты принц и дипломат, а еще ты никого никогда не любил», - так говорил я себе, говорил что-то в этом роде. Говорил и не верил, что был когда-то таким. И пришла в голову мысль, что не хочу своей смертью принести Тому такую боль, которая раздавит его. Я понимал, что не имею права умирать. Тор, услышав о моем недоверии к Фрейру, стал еще суровее, если это возможно: брови нависли над глазами, рот выгнулся дугой. - Все произошло на моих глазах, брат. Нас пока трое: я, Бальдр и Фрейр. У нас есть план, и нам необходимы твои иллюзии. «Остается надеяться, что план придумывал не ты», - подумал я с иронией и кивнул: - Хорошо. Позволь мне поговорить с человеком наедине. Тор оказался на удивление сговорчивым и пошел к порогу - видимо, беспокоился, что я откажусь участвовать в охоте на ведьму. - Не разгроми тут все! – кинул я ему вслед. – Здесь много хрупких вещей! Я произнес эту фразу, не задумываясь, просто волнуясь о нашей квартире. А когда слова были сказаны, подумал, что все это уже не важно. Будут вазы разбиты или нет. Ни мне, ни Тому они уже не пригодятся. И почему я называю эту квартиру «нашей»? Я прожил в ней всего ничего. - Что с тобой? – голос Тома дрожал, он говорил отрывисто и нервно. – Смотри на меня, – человек подошел вплотную и повернул мою голову за подбородок лицом к себе. - Что с тобой? Что происходит? Почему у тебя такой вид? Том едва сдерживал слезы, он вцепился в меня так крепко, что и Тор бы не оттащил. Так что придется ему самому отпустить… Придется. Я перехватил его теплые руки и принялся целовать: прижиматься губами к ладоням и запястьям, не в силах удержать влагу в глазах. - Любимый… любимый… - бормотал я, а потом человек поцеловал меня в губы, и поцелуй был соленым от слез. Крылья его носа дрожали, глаза… я даже передать не могу, что я видел в них. Это были глаза человека, понявшего неотвратимость скорой гибели в самый счастливый день жизни. Ему не нужно было ничего говорить. Он и так все понял. Я упал на колени, прижимаясь к ногам любимого, обнимая их. Почему мне просто не остаться здесь? Никуда не уходить. Быть с ним. Хотя бы еще пару мгновений. Еще чуть-чуть… еще одно дыхание… одно биение… одно касание… Потом я услышал рыдание: Том не выдержал. - Возьми с собой! – взмолился он, падая на колени рядом. – Знаю, что опасно! Хочу быть с тобой, пусть даже в гибели, пусть в боли, но с тобой, возьми! – причитал мой смертный. – Хочу заслонить тебя, жизнь за тебя отдать, только ты живи, Локи, живи, не смей не вернуться! – Том уже не говорил – он кричал, надорвано, навзрыд, его колотило. - Дай слово! Дай мне слово, что вернешься! Я быстро закивал. - Да! Да, я вернусь к тебе! – я говорил это и не верил. – Ты жди только, я же не могу тебя оставить, Том… - я улыбнулся сквозь слезы, кладя ладонь на его щеку. – Куда же я без тебя, макароноголовый? А тебе кто без меня под носом утрет? Том засмеялся, накрыв мою ладонь на его щеке своей. Но смех снова быстро сменился гримасой горя. И он поцеловал меня. Мой ангел… распростер надо мной крылья, но я знал, что мне уготовано пламя. Ангелу не защитить меня. Не спрятать. Его губы я помню так ясно, словно ощущал их только что. То был наш последний поцелуй. Разорвать его было тяжелее, чем заставить себя не дышать и погибать, чувствуя, как без воздуха горят легкие. Не знаю, какие силы помогли мне разжать ладони, отойти, собраться, не оглядываться, уйти. Помню, как Том сказал мое имя в последний раз. Беззвучно - одними губами. По слогам: «Ло-ки». Была, правда, еще надежда. Слепая, глупая надежда, что есть шанс, что справимся, что вернусь еще, что будут пирожки с черникой и «Выживут только любовники» досмотрим, обязательно. Гулльвейг не жила во дворце. Она жила рядом с лесом, рядом с тем местом, где множество троп идут к разным мирам. По этим тропам она лазала в чьи-то дома, на чужие улицы, в далекие города и воровала там детей, а потом приносила сюда, к хижине, и убивала на большом белом валуне. Гранитная глыба была похожа на стол – такая большая ровная поверхность, точно столешница, у нее была. Белый, прежде, цвет едва угадывался из-за обилия крови. Темно-красным было все: стена хижины со стороны камня, трава, почерневшая, усыпанная ребрами и черепами, острые предметы, которыми она разделывала тела. В яме неподалеку одежда, но не украшения. Все драгоценности она вбивает в деревянную крышу своей халупы, отчего та теперь блестит на солнце, подобно сокровищнице Асгарда. Мы подобрались к мерзкому капищу почти вплотную. Фрейр с нами не пошел, побоявшись, что связь, существующая между ванами, раскроет нас перед ведьмой. По словам Фрейра, Гулльвейг вот уже пару недель в это время ест здесь, совершая какие-то кровавые ритуалы. Они должны помочь ей обрести новую силу, какой не обладали прежде ни асы, ни ваны. Она рассказала об этом, объясняя Фрейру причину убийства его сестры. Не убив и его, Гулльвейг совершила ошибку, ведь тот, кто потерял любимого, будет мстить его убийце до последнего вздоха. План, предложенный Фрейром, был такой: я создаю иллюзию себя, Гулльвейг пытается меня убить, а в этот момент Тор поражает ее копьем. Мне этот план не понравился, и я его значительно усовершенствовал. - Все запомнили? – спросил я братьев шепотом, прижавшись к траве за холмом, отделяющим нас от хижины. - Но Фрейр сказал… - начал было Тор, но я остановил его самым действенным способом: - Ты вану веришь или брату? – спросил я. Даже не знаю, что это я так смягчился, что решил его порадовать. - Брату! – горячо воскликнул Тор, и Бальдр отвесил ему подзатыльник за лишний шум. Я беззвучно засмеялся над тем, что Тору досталось по моей вине, и тут же получил от Бальдра свою порцию оплеух. Спустя пару минут мы заняли свои позиции, но Гулльвейг все не появлялась. Вроде бы все было нормально, но сердце как-то непривычно ныло, и холод был в груди, такой, какой бывает, когда узнаешь что-то страшное. Я хотел списать эти свои ощущения на беспокойство по поводу отсутствия ведьмы, но понимал, что дело не в этом. Хотелось сорваться и вернуться домой. Душа требовала уйти отсюда срочно, срочно увидеть Тома, но я был сильнее собственных слабостей. Шли минуты, солнце уже начинало клониться к верхушкам деревьев, наконец Тор не выдержал и подобрался ко мне. - Фрейр не предупреждал, что Гулльвейг появится только через пару дней! - Имей терпение! – ответил я, хотя мое терпение уже явно заканчивалось. - Что если она вообще не придет? Я одарил Тора таким взглядом, что он послушно занял свое место и уже не высовывался до самого начала представления.