Слышишь? Моё сердце, оно всё ещё поёт.

Вновь сплетаем наши языки воедино. Руки Ремуса обхватывают мои бедра. Оборотень поднимает меня, не оставляя выбора. Запрыгиваю на мужчину, обвивая ногами широкую спину возлюбленного. Ремус направляется к кровати и укладывает мое возбужденное тело на прохладные простыни так нежно и бережно, словно хрустальную вазу. Какая забота. Неуловимое движение, и он нависает надо мной, а губы Ремуса бродят по длинной шее, выкладывая дорожку поцелуев к левому уху. Отчего всегда к левому? Не имею ни малейшего понятия, но успев его немного изучить, предполагаю, что это стало излюбленным местом Ремуса. Он сжимает губами мочку уха и дразнящее посасывает его. Мерлин, какое это наслаждение! Инстинктивно поддавшись вперед, позволяю делать с собой все, что ему захочется. Откидываю голову назад, а пальцы уже перебирают шевелюру Рема. Ухо обжигает от его горячих прикосновений. Губы мужчины вновь скользят по моей шее, лаская ее языком. И я уже готова стонать в голос, но внезапно он прекращает ласки. – Ремус… – хрипловато шепчу, – не останавливайся, прошу! Его взгляд падает на мою вздымающуюся грудь, затем возвращается к глазам. Снова поцелуй. Страстный, как и прежде. Пальцы пробегают по мускулистой груди, продолжая свое дело – расстегивание пуговиц на рубашке. Секунда, и она летит в угол комнаты. Руки скользят по его разгоряченной груди. Стараюсь на ощупь запомнить каждый из шрамов Рема, которые уходят все ниже и ниже. – Девочка моя, – шепчет Ремус, его голос надламывается, – как долго я ждал этого. Он кусает мою губу и, не мешкая, начинает посасывать ее, опасаясь, что своим укусом мог причинить боль. Напрасно. Мужчина спускается ниже. К ключицам. Я замираю. Руки перестают ласкать его живот. Неужели это случится? Прямо сейчас? Не замечая моих прерванных ласк, Ремус снимает джемпер, оставляя меня в одном бюстгальтере. Свитер летит куда-то на пол, к его рубашке. А мужественные руки беспорядоченно двигаются по горячей спине. Он возится с застежкой белья. – Дора, помоги, – доносится до ушей молящий хрип. Накрыв его руки своими, ловко расстегиваю препятствующую ласкам застежку. Теперь моя грудь в полном распоряжении Ремуса. Взгляд того устремлен только туда. Мгновение, и губы Рема вновь на моем теле. Он проводит языком по ложбинке, направляясь к левой груди. Начинает играться с соском, перекатывая его у себя во рту. Второй сосок в это время мой мужчина мнет между пальцев. Сейчас Ремус напоминает грудного ребенка, для которого нет большего счастья, чем сосать грудь своей матери. Губы мужчины сжимают багровый и затвердевший от возбуждения сосок, то отталкивая, то притягивая его. «О, Мерлин! Ремус, но я ведь не железная». Наслаждение одурманивает, от чего я выгибаюсь, тянусь навстречу его ласкам. Сдерживаться уже нет сил. Доставляя неимоверное удовольствие и заставляя таким образом издавать стоны, Ремус прекращает заниматься грудью и заглушает мой скулеж жгучим поцелуем. Пришла пора решительно брать инициативу в свои руки. Неторопливо и демонстративно акцентировано подбираюсь руками к ремню брюк Рема. Поддразнивая, слегка касаюсь его напряженной плоти. Слышу волчий оглушительный стон и понимаю, что довела мужчину до неимоверного блаженства, именно такого, какое доставил незадолго до этого мой избранник. – Девочка моя, – голос Ремуса осип, – у тебя такая мягкая кожа, – наклонившись, он потерся щетиной о мой живот. – Ты изумительно пахнешь. Продолжаем. Расстегиваю его брюки, в то время как Ремус зеркально отражает действия. Задавая темп и предвкушая упоительное забвение, ощущаю, как его тело обдает жаром. Этой ночью Ремус до безумия нежен. Мои бедра уже сводило судорогой, когда в пылу страсти вцепилась ногтями в мускулистую, испещренную шрамами спину, царапая ее. Проводя пальцами по широкой спине Рема и достигая пика наслаждения, улавливаю протяжное рычание мужчины. Близился рассвет. Голова беззаботно покоилась на его груди. Сейчас я счастлива, ибо мой любимый мужчина наконец–то рядом. – Я так благодарна тебе, Ремус, и прости, прости, пожалуйста, что в порыве расцарапала всю спину, – подняв голову, чуть слышно отзываюсь, замечая, как довольная ухмылка проскальзывает по его лицу. – Ерунда, шрамы украшают мужчин, как-никак, и, кроме того, сегодня ты была настоящей волчицей. «Ты была настоящей волчицей». Его волчицей. Сейчас не существовало ничего, что могло бы нам помешать: ни слежки, ни войны. Был только он – такой родной и дорогой сердцу человек… … И теперь, каждую ночь растворяясь друг в друге без остатка, мы с досадой вспоминаем, как некогда выдуманные преграды не позволяли наслаждаться этими вожделенными моментами нашей биографии.