В шаге от падения

Полгода спустя Копыта коня вспарывали выпавший за ночь снежок, морозный воздух пощипывал кожу и бодрил тело, а утренние сумерки скрадывали очертания предметов, сглаживая темные силуэты. Атрей не понукал скакуна, торопясь скорее оказаться в тепле родного дома, а ехал неспешно, оглядываясь по сторонам, словно впервые видел запутанные ольвийские улочки. Отчасти это было правдой – давно уже Атрею не представлялась возможность вот так, одному, проехаться в тишине и покое, без спешки наслаждаясь ездой, а ведь столь многое изменилось в городе за последнее время. Сожранные летним пожаром дома начали вновь отстраивать с таким упорством, словно люди задались целью как можно скорее извести все следы своих бед. Атрей подумал, что через год заезжий путник не догадается о постигшей некогда Ольвию беде. А хорошо это иль дурно – одним богам ведомо. Негоже траур по ушедшим всю жизнь носить, но отчего-то в этот раз короткая человеческая память вызывала у Атрея глухое недовольство. Тогда, летом, казалось, что все произошедшее несмываемым рисунком вытравится в людских умах, а минуло совсем немного времени – и все словно бы забылось, присыпалось прахом из прожитых будней и каждодневных забот. Последним и самым ярким напоминанием о летнем бунте остался храм Аргимпасы, точнее, его руины. В тот далекий день, когда Атрей вместе с немногими оставшимися верными царевичу телохранителями выступил против мятежников, обезумевшие от гнева и страха горожане сожгли старый храм. Если первыми оружие против греков обнажили приехавшие на свадьбу гости, то после начавшихся пожаров на улицах появился и простой люд. Испуганные, ничего не понимающие ольвийцы метались по улицам, пытаясь спастись от страшного, как гнев богов, огня. А потом кто-то сказал, что все началось с предательства энареев… Даже присыпанные легким снегом развалины храма пугали своей обреченностью. А скоро подует непоседливый морской ветер, что по прихоти утомившегося Папая ненадолго замолк, и снова в низкое зимнее небо будут скалиться жалкие остатки некогда величественного храма. Старые стены не выдержали напора жадного до поживы пламени и частично обрушились, все, что могло сгореть, сгорело, а немногое уцелевшее споро растащили сами ольвийцы. Но до сих пор почерневшие камни и спекшийся сор напоминали всем проезжавшим мимо о произошедшей летом трагедии. Атрей равнодушным взором скользнул по темнеющей проплешине. По первости тяжело было даже мимолетно глянуть в ту сторону – слишком много воспоминаний просыпалось от одного вида руин, теперь же все отпустило. Не стало ни боли, ни сожаления, их место заняла мрачная удовлетворенность, словно бы руку пришлось отнять, дабы яд по телу не разошелся. Трудно оказалось пережить прошлое лето, но, когда усмирились внутри страсти, стало ясно – во сто крат хуже могло все обернуться. Теперь же река бытия ладно перекатывала свои волны, оставив коварные пороги позади. Конь слегка сбился с бойкого шага, оскользнувшись на неприметном под снегом ледке, и тут же высоко вскинул голову, словно стыдясь своей оплошности. Атрей небрежно похлопал скакуна по шее и в который раз вспомнил свою красавицу соловую. Сколько дорог с ней пройдено, сколько бед разделено поровну… Как родная стала кобылка за все те годы, что прожили они бок о бок. Что бы ни произошло, Летящая была рядом. Но теперь настали совсем иные времена. Немолодая уже кобылица ощутимо припадала на заднюю левую ногу, если приходилось подолгу возить не столь уж легкого Атрея. Да и красоты лошадиной никогда в ней не было. Выносливая, крепкая и верткая, она незаменима была в степи, но нынче Атрей воевал отнюдь не с вороватыми огнепоклонниками. Теперь по Ольвии мужчина разъезжал на красивом тонконогом скакуне, купленным за великие деньги у торговца с юга. Маиса, когда впервые увидела коня, спросила: «Как назовешь-то?». Атрей только плечом дернул: не знал он, какое имя такому жеребцу подойдет - яркая безделушка, а не конь. «Понятно», - тихо прошелестела Маиса, и больше они об этом не говорили. Сегодня, возвращаясь в дом, где теперь не было ни Летящей, ни сестры, Атрей был столь же равнодушен, сколь спокоен. Чем больше проходило дней, тем меньше он чувствовал что-либо. Смерзлось внутри что-то в плотный ком, заперев и ярость, и обиду. И это было хорошо, не мешало делать дела насущные. Дом встретил Атрея тишиной и сонной дремотой. Немногие рабы да слуги из вольнонаемных скифов только-только просыпались и приступали к повседневным делам. В жарко натопленных покоях тяжело дышалось после ночной прохлады, но Атрей еще долго сидел в темноте, не раздеваясь, и бездумно смотрел в стену. Как же все-таки хорошо, что все скоро закончится. Солнце уже взошло, когда мужчина, словно очнувшись ото сна, порывисто встал и принялся стаскивать с себя тяжелую, отороченную длинным красивым мехом одежду. Вот Сиаго повеселилась бы, глядя на непривычно разодетого друга. Она и «повеселилась», но об их последней встрече Атрей старался не вспоминать… Во всем большом доме оказался лишь один алтарь, посвященный Табити. Раньше подле него молилась сестра, а теперь только кто-то из слуг подливал в маленькую лампу масла, чтобы принесенный из храма огонек не потух окончательно. Атрей немного постоял, рассеянно глядя на вырезанную из кости статуэтку богини, и понял, что не помнит, как правильно надлежало обращаться к Созерцающей. Слишком давно он не просил помощи иль совета у ласковой, как родная мать, богини. Не было внутри ни смирения, ни покаяния, осталось лишь желание, чтобы этот день скорее подошел к концу. Атрей чуть слышно прошептал непонятно кому «прости» и пальцами затушил теплящийся огонек в лампе… …Когда зимнее солнце начало опускаться к горизонту, в дом к Атрею приехал долгожданный гость. Мягкая походка, красивое одеяние, аккуратно забранные вверх волосы, щедро украшенные речным жемчугом, – из Ирвида вышел прекрасный верховный энарей, этого не мог отрицать даже Атрей, которому все так же были чужды жреческие обычаи. Впрочем, сегодня он сам позвал к себе энарея и со всей тщательностью подготовился к этой встрече. Ирвид тепло, но чуть заученно улыбнулся, и с видимым удовольствием отведал предложенного подогретого вина. Атрей самолично долил в опустевший кубок гостя еще терпкого напитка и пригубил из своего. - Не замечал за тобой раньше тяги к столь сладкому вину, - проговорил быстро раскрасневшийся жрец. – Обычно женщины падки на такие изыски, воины же… Энарей замешкался, пытаясь подобрать слово помягче, но хозяин его опередил: - Любят выпить побольше и покрепче? Никогда не поздно перенять что-то хорошее, мы же не камни, чтобы всю жизнь пролежать на одном месте. - Твоя правда, - легко согласился Ирвид. – Но все же слуги добавили слишком много специй, жаль, что вкус такого хорошего напитка почти перебит, - энарей помолчал, а потом резко переменил тему: - Я могу что-то сделать, чтобы изменить твое решение? - Мне здесь не место, - просто сказал Атрей. – Анахарсис никому не доверяет и старается окружить себя теми немногими, кто остался ему верен в самый трудный час, но я не гожусь для такой судьбы. Что толку в верности, если за ней нет цепкого ума и жизненного опыта? Я командовал десятком, могу взять под опеку сотню, но мне никогда не стать тем, кто поведет в бой царскую дружину. Это понимаем и я, и Анахарсис, поэтому он меня и отпустил. - Верность значит очень многое, Атрей, - покачал головой Ирвид. – Но и в твоих словах есть истина. Мне жаль прощаться с тобой, слишком много людей покинули меня за столь короткое время: Теушпа, Канит, Зарен… Знал бы ты, как их всех мне не хватает. Бедный Зарен, какая страшная смерть… - А Канит? – прервал ударившегося в воспоминания жреца Атрей. – Почему он ушел? - Мы не воины, - покаянно развел руки Ирвид. – Увидев за один день столько крови и смертей, Канит сам отказался от места верховного энарея, да и родня его, думается мне, защитить дорогого отпрыска хотела. Вот и оказалось, что, кроме меня, Теушпу некому заменить. Кто бы мог подумать еще год назад, что все так обернется? Впрочем, что я все о своих печалях толкую? Прости, что не пришел на тризну по твоей матушке. Я не знал эту достойную женщину, но раз она воспитала такого сына… - Она давно болела и тихо отошла, - чуть резче, чем собирался, проговорил Атрей. – Нет нужды печалиться о ее смерти. - Понимаю, рана еще свежа, - тихо выдохнул Ирвид. Они помолчали немного, каждый вспоминая о чем-то своем, а потом Атрей задал давно интересующий его вопрос: - Ирвид, а отчего у всех энареев волос светлый? Просто совпадение или есть в этом какой-то знак? - Волосы? – жрец слегка растерялся от столь резкой смены темы. – На севере это совсем не редкость, да и в Ольвии то и дело светловолосые дети рождаются, слишком много разной крови намешано. Хоть случается это нечасто, будущих энареев действительно из белобрысых детишек выбирают, так уж повелось. Это всего лишь праздный интерес или что-то большее? - Любопытство, простое любопытство… Ирвид уехал, когда кувшин с вином показал дно, а на улице окончательно стемнело. В последний раз посокрушался, что последний связывающий его с Зареном человек покидает Ольвию, просяще посмотрел и, не увидев сомнений на лице Атрея, распрощался с хозяином. Мужчина проводил знатного гостя до ворот и еще долго смотрел вслед исчезнувшему в темноте энарею, размышляя о чем-то своем. Потом сплюнул на землю, в тщетной попытке избавиться от слащавого винного послевкусия, и приказал вновь седлать жеребца. Разомлевший в конюшне конь неохотно брел по пустынным улицам Ольвии, заметаемым начинающейся пургой. К вечеру потеплело, и теперь липкие хлопья снега слепили квелого жеребца, которого не понукала хозяйская рука. Атрей завернул скакуна в маленький проулок, в котором с трудом разъехались бы двое, и вовсе отпустил повод. Оттуда конь вышел уже один, оглянулся назад, нервно повел бархатными ушами и засеменил в сторону дома… …В кабаке у Савмака было как всегда многолюдно: ничто не могло отвадить местную публику от сих гостеприимных стен. Никем не замеченный Атрей нырнул в плотный воздух общего зала, густо замешанный на дыме очагов и запахах еды. Простая темная одежда да глубокий капюшон – так здесь был одет каждый второй, на еще одного наемника никто не обратил внимания. Только Савмак неясно почему самолично принес новому посетителю пузатую кружку с пивом и сноровисто пристроился рядом, словно рассчитывал на долгий разговор. Атрей хмуро глянул на хозяина, а потом тоскливо на большую кружку – пиво в ней томилось уже давно, и, если бы не зима на дворе, мужчина не удивился бы, увидев пару дохлых мух, плавающих на поверхности. - Не дури, пей давай, - строго пророкотал Савмак, а сам так весело глазами посверкивал, словно весь день прихода друга ждал. Атрей зажмурился и в несколько больших глотков осушил кружку. Тут же подкатила предательская тошнота, и мужчина с трудом сдержал рвотный позыв. - Полегче! – возмутился от души веселящийся Савмак. – Блевать на улицу иди, хотя тебе бы лучше оставить при себе сей амброзий. - «Амброзий», - передразнил Атрей. – Понабрался на мою голову… На вкус как моча. Надеюсь, хоть польза будет. - Познобит денек-другой и все пройдет, - легкомысленно отмахнулся Савмак. – Ты лучше скажи: кого на днях хоронить будут? - Потерпи немного, сам узнаешь, - хмуро бросил продолжавший бороться с тошнотой Атрей. - Сам-то зачем пил? Не мог втихаря отраву подсыпать? - И без того бесчестно человека ядом убивать, а так я разделил с ним его смерть. - Как знаешь, - протянул не дождавшийся подробностей Савмак. – А с сестрой твоей что будет? Пригляд не нужен? - Я и так тебе многим обязан, - мотнул головой Атрей. – А сестры у меня более нет. Маиса, как мать умерла, даже говорить со мной не желала. Винила меня в смерти Зарена да в неуёмном желании при царевиче возвыситься. А недавно Сиаго нагрянула. Как узнала, что тут без нее творилось, обругала меня последними словами и сестру с собой сманила. Та ребенка забрала и была такова. Хоть бы золота в дорогу взяла… Гордячка. - Сиаго может. Какая женщина… - протянул мечтательно кабатчик. – А что ж ты все Маисе-то не рассказал? Глядишь, не пришлось бы по всему свету искать. - Не мог я, сам знаешь, по волоску ходить пришлось, пока вся правда наружу не вышла. А у Маисы все мысли на лице, словно на шелке, писаны. Сиаго присмотрит за ней пока, а потом и я загляну. Бабы мои боевые, да отходчивые – весточку прислали, где их искать, если нужда появится. Ты лучше скажи, где мне в Никонии приют найти. - Недолго ж ты продержался, - хохотнул Савмак. – Странно, что сразу пытать меня не начал. Как приедешь в город, спроси золотых дел мастера Лигдама – его там каждая собака знает, – а он уж тебе дальше дорогу покажет. - Спасибо, Савмак, если бы не ты, не смог бы я со всем этим змеиным клубком совладать. - Только целоваться на радостях не лезь, - кабатчик шутливо хлопнул Атрея по плечу, да так, что чуть кости не переломал. – Забирай свою Летящую, и чтоб я вас двоих больше никогда в городе не видел, одни хлопоты от тебя и твоих баб. Атрей с легким сердцем покинул Ольвию, как только открыли поутру ворота. Дружба дружбой, а за свои труды Савмак получил сполна звонкой монетой. Смешно сказать, но Атрей покидал город, будучи немногим богаче, чем когда появился здесь впервые. Но все это в прошлом, главное богатство ждало мужчину в Никонии… …Лигдама и впрямь каждая собака в городе знала. Впрочем, Никоний гораздо меньше Ольвии был, так что удивляться не приходилось. В доме златокузнеца Атрея накормили, обогрели и обстоятельно объяснили, как добраться до нужного дома. Мужчина и рад был дальше порога не соваться, но приятеля Савмака следовало уважить, а за дела его добрые отблагодарить хотя бы неспешной беседой. Когда все было обговорено, на дворе стояла непроглядная темень, и Лигдам упрашивал гостя остаться до рассвета, но Атрей не мог усидеть на месте, когда желанная цель оказалась столь близка. В маленьком домике на самой окраине Никония давно уже все затихли. Ворота отворила заспанная старуха, закутанная в темный платок. Поворчала для виду на столь позднего гостя, который «кулачищами пудовыми чуть дыру в воротах не проломил», но, услышав имя Лигдама, покорно взяла Летящую под уздцы и увела к конюшне. В общем зале багровым жаром мерцали в очаге угли, да храпели на расставленных у стен лавках невидимые в темноте люди. Атрей бестолково озирался по сторонам, пытаясь понять, куда же ему теперь идти, пока не заметил слабый отблеск живого огня в углу зала. Кто-то, сгорбившись, сидел с лучиной над свитком, стараясь прикрыться тяжелой шкурой, чтобы не беспокоить никого светом. Атрей тихонько подкрался к чтецу, заранее зная, кто сидит перед ним. Светлая с рыжинкой макушка золотилась в отблесках огня. Коротко и немного неровно остриженные волосы лезли в лицо молодого мужчины, отчего он то и дело дул на непокорную челку. Надо было бы окликнуть или легонько за плечо тронуть, чтобы ненароком не спугнуть, но Атрей обхватил руками родное тело да прижал посильнее к груди. Все же полгода прошло, какая уж тут осторожность? Зарен замер на мгновенье в крепких объятьях, напрягся, но, что-то почуяв, расслабился в чужих руках, обмяк весь и только руками сумбурно по любимому телу водил, стараясь хоть так насытиться долгожданной близостью. - Что ж ты так долго? Я изнемог уже весь, - тихо шептал в темноту бывший энарей. – Савмак твой почти ничего мне не передавал, все слухи да сплетни по крошкам… Атрей что-то невразумительно буркнул в шею Зарену, не способный хоть на миг оторваться от тонкой кожи. Нюхал, целовал и облизывал, как верный пес дождавшийся наконец хозяина. - Не здесь, - слабо трепыхнулся Зарен, – народу же… Пойдем, пойдем неугомонный. Энарей вывернулся ужом, схватил Атрея за руку и повел куда-то во двор. Воин покорно шел следом и глупо улыбался, вспоминая, как точно так же Зарен вел его когда-то по храму Аргимпасы в тот день, когда они впервые остались вдвоем. В конюшне вздыхали и переминались лошади. Летящая, почуяв хозяина, призывно заржала, но быстро угомонилась. Зарен открыл пустой денник, кинул на солому прихваченную из дому шкуру и потянул любовника вниз за собой. Холодно – ни раздеться, ни приласкать как следует друг друга, – пахнет лошадиным потом и свежим навозом, но все это осталось где-то далеко позади. Рядом был только Зарен, его горячие ладони, жадные до поцелуев губы и шепчущий сладкие признания голос… Потом они лежали вдвоем под тяжелой шкурой и неспешно разговаривали. Столько всего накопилось за прошедшие полгода, а еще больше оказалось недосказанного за первые два года. Теперь же не стало ничего меж ними, что преградило бы путь словам, и оттого легко давались самые трудные речи. - Как догадался ты, что нет на мне вины в злоумышлении против греков? Я и сам бы не поверил в свою невиновность, окажись я на твоем месте, - Зарен аж на локте привстал, вглядываясь в лицо любовника. - Знаешь, как оно бывает: многие словеса в уши влетают и ничего после себя не оставляют. А иное слово как в сердце попадет, так ничем его не вытравишь. Услышал я от одной ведуньи речи про сеть паучью, и тут же мне вспомнилось, как ты жаловался на пауков, что мерещились тебе все время. А потом я просто спросил себя: кому, если не тебе, всю эту кашу заваривать надобно было? Теушпа тихо свой век доживал, ему без нужды были волнения. Филасеос, Анахарсис и Канит в одной лодке плыли – им всем боком прошедшее лето вышло. Остался только твой любимый тихоня-Ирвид. Ну а дальше Савмак и его ребята хорошо поработали. Выведали, кто бунтовщиков подначивал да излишне внимательно по сторонам смотрел. - До сих пор поверить не могу, - потрясенно пробормотал Зарен. – Рассказывал я тебе как-то, что было мне предсказание от Аргимпасы, будто убьет меня близкий человек, но на Ирвида никогда бы я не подумал… - А на кого ж? – чуть холоднее, чем собирался, спросил Атрей. Зарен виновато замолк, но вскоре вновь продолжил: - Спасибо твоей ведунье за подсказку. Сам-то не жалеешь, что бросил все? Подле Анахарсиса тебя бы великая слава ждала. - От некоторых соблазнов лучше держаться подальше, - Атрей шутливо навалился на любовника и подмял его под себя. – А к некоторым стоит держаться поближе. Зарен сам обвил руками шею мужчины и жарко прижался губами к чужому рту. Хотелось поговорить еще, но ночь даже зимой так скоротечна, а хочется столь многого… - Куда теперь поедем? – между поцелуями успел шепнуть энарей. - Маисе тебя надо показать, чтоб сердиться на меня перестала. А потом посмотрим. - Для старичка ты, как я погляжу, полон прыти, - прерывисто выдохнул Зарен. - Сейчас я покажу тебе свою прыть, - с шутливой угрозой рыкнул Атрей и натянул шкуру повыше…