В шаге от падения

Яркое утреннее солнце расцвечивало стены царского дворца в обжигающее золото и теплый янтарь. Чистое, как родниковая вода, небо, свежий, напоенный неуловимой ночной прохладой воздух, и беззаботный щебет пичуг в садах, что раскинулись позади дворцовых стен. Прекрасное летнее утро, до краев наполненное предвкушением славного дня и обещанием радости для сердца и ума. Что может быть милее человеку, чем рассвет нового дня? Видеть, как на небосвод выкатывается одна из бессчетных бусин из ожерелья Табити, и знать, что впереди целый день, который предстоит прожить на радость себе и богам. Разве за одно это не стоит благодарить Созерцающую? Атрей стоял, опершись рукой о прохладный камень колонны, и смотрел на пробуждающийся мир. Или, правильнее молвить, так и не заснувший? Будь у него чуть больше сил – сказал бы, что ненавидит эту утреннюю суету всем своим существом, но вместо гнева мужчиной овладело безразличное оцепенение. Последние дни и без того были наполнены заботами и тогда еще смутными опасениями. Если бы Атрей знал заранее, если бы сумел предотвратить… Все пустое. Теперь же чужие настороженные взгляды, сжимающие рукояти клинков мозолистые ладони, напряжение на лицах воинов, что приехали со своими вождями на свадьбу, обрели смысл. Что из увиденного было правдой, а что мерещилось – уже не разобрать, но Атрею теперь везде чудились потаенные знамения и подсказки, которые только слепец мог не разглядеть. Нынче же поздно было что-то менять. Все перевернулось с ног на голову за один день, и нет позади проторенной стежки – не вернуться по собственным следам, не повернуть время вспять. Глупые пичуги заливались песнями в саду и не видели разницы между сегодняшним днем и вчерашним. Не было птицам дела даже до облюбованных ими деревьев, чьи пожухлые от жары листья не способны дать освежающую тень, несмотря на все старания царских рабов. Не будут в этом году ветви гнуться под тяжестью наливных яблок, не видать по осени сладких пирогов и ароматных настоек: сколько рабы ни лили воды под темные корни, потрескавшаяся от жара земля никак не могла напиться, а у деревьев не хватало сил взрастить на ветках плоды. Весь дворец замер, словно предчувствовал нависшую над ним беду. Прежде каждый день еще затемно разжигали очаги в поварне, чтобы испечь свежего хлеба да наварить сытной каши. А нынче тишина и пустота везде: рабы то ли разбежались в испуге, то ли боялись выглянуть из своих бараков. Даже хваленая царская дружина ничего не делала: потоптались, как стадо безмозглых овец, а потом и вовсе сделали вид, что все в порядке. А кого защищать? Скилура объявили греческим ведовством порченным, заперли в собственных комнатах да еще охрану приставили из пришлых воинов. Даже жрицу Табити позвали. Та только травяной метелкой, приторно тлеющей кружевным дымом, поводила и сразу про чужую ворожбу частить начала, а у самой пальцы так дрожали, словно бескуда увидала. Атрей ни единому слову жрицы не поверил, но кому до того дело было? Сейчас все словно с ума посходили – видели правду во лжи и наоборот. Тот, кто раньше похвалялся своей смелостью, сейчас спрятался в темные щели, а тот, кого прежде за храбреца не считали, нежданно совсем с другой стороны себя проявил. Куда делся кичливый Канит? Где тот, кого еще вчера пророчили на место Теушпы? Атрей никогда жреческими делам не интересовался, но даже он вдоволь налюбовался на заносчивого царского родича. Зато тихий и неприметный Ирвид не побоялся во дворце объявиться. Оделся скромно и неприметно, но лица не прятал и женскую одежду не сменил. Атрей беспричинно недолюбливал друга Зарена – женственная полнота того или податливость в речах отвратили воина от энарея, – но сейчас этот смелый жрец внушал своей стойкостью уважение. Атрей даже хотел предостеречь того от излишней беспечности, но Ирвид растворился в путаных переходах дворца и больше на глаза мужчине не попадался. Атрей обессиленно прикрыл усталые глаза и постарался унять вихрь мыслей, кружащийся в голове. Бессонная ночь давала о себе знать, а короткое затишье перед грядущим штормом только ухудшало и без того отвратное состояние: в правый висок ввинчивалась докучливым червем острая боль, а тело онемело и словно бы вовсе не собиралось больше слушаться хозяина. Лучше бы в сечь ввязаться да с врагом биться, покуда замертво не падешь, чем так… Алый рассвет до дрожи напоминал ярящийся на улицах Ольвии греческий огонь, который до сих пор не везде удалось усмирить. Он пылал в западной части города, словно бы в насмешку озаряя небо тем же живым светом, что и солнце на востоке. Да только от этого зарева на Атрея накатывала тошнота и звериный ужас, который прямо в уши шептал: «Беги! Беги пока не поздно, а то догоню, схвачу, сожру»… Атрей насмотрелся, что делает греческая смесь с человеческой плотью: когда не потушить, не загасить проклятый огонь. Узнать бы, кто во всем этом повинен. Атрей тогда бы собственными руками задушил эту тварь в человеческом обличии. Не железом, не веревкой из трав али жил свитой, убил бы не как равного или раба – раздавил, словно мерзкого паразита. Мужчина сжал зубы так, что челюсть заныла. Так и шептал противный голосок в голове, что во всем повинен Зарен. Насмехался жрец, играл с любовником, вертел как хотел в угоду своим замыслам. А после наговорил сладких слов, чтоб разжалобить да от себя подозренья отвести, а Атрей и рад был поверить. И ладно бы только между ними размолвка произошла – сейчас не о мести помышлять стоило, не о сердечных делах волноваться, – сегодня с восходом солнца решится судьба Ольвии, а то и всей скифской земли. Вчера, вернувшись во дворец после произошедшего в храме, Атрей, вместе с оставшимися верными Анахарсису телохранителями, объехал чуть ли не всю Ольвию. Это была попытка прекратить охватившее город безумие, остановить кровопролитие, примирить, оградить, защитить… Горстка людей под предводительством безусого юнца. Что они могли сделать? Но Анахарсис совершил невозможное: отыскал в сутолоке главарей - всех, кто приехал на его свадьбу, а теперь убивал тех жителей Ольвии, кому не суждено было родиться скифом. И его услышали, согласились прийти во дворец, чтобы попытаться договориться. Вот только все заранее знали, к чему приведут эти разговоры. Даже Атрей понимал, что никто не станет считаться с Анахарсисом. Ему повезет, если переживет сегодняшний день: за ним нет ни дружины, ни могущественных покровителей, ни всеобщей любви. Просто юнец, который остался один на один со своими врагами. Филасеос, который мог бы что-нибудь сделать, покинул своего подопечного в самый важный момент, оставив тому только сомнительную славу «греческого выкормыша». Помощи ждать неоткуда, теперь все в руках царевича, ведь он последний потомок Таргитая, который может усмирить позабывших клятву верности скифов. Позади раздались тихие шаги, которые в трусливой тишине дворца звучали словно вешний гром. Атрей взглянул на посеревшее от усталости лицо подошедшего воина и выпрямился: - Пора? Скупой кивок в ответ. Они все слишком заморились, слишком выдохлись за последний день, чтобы тратить силы на слова. Но вместе с тем их сплотило нечто большее, чем общий долг и общая кровь. Те, кто несмотря ни на что остался подле Анахарсиса, стали ближе друг другу, чем побратимы. Только близкая смерть и отчаянная, противу всего поднимающая голову надежда так сплачивают меж собой людей. Они готовы были идти до конца, до собственной погибели - и дальше. Они шли в безнадежную атаку, но не отчаялись. Атрей видел это в лицах собравшихся в покоях Анахарсиса воинов и впервые ощущал странное умиротворение, которое, казалось, навсегда покинуло его еще в Тире. Царевич окинул их взглядом внимательных глаз и, мгновение казалось, собирался что-то сказать, но осекся и только плотнее сжал и без того бледные губы. Все правильно, ни к чему ободрение и утешение сейчас: все и без того знали, на что идут – слова о чести и смелости оскорбили бы воинов. Только Атрею царевич указал на длинный сверток из плотной ткани, что лежал на столе, и, развернувшись, вышел вон. Телохранители последовали за своим господином, а Атрей замешкался, с необъяснимой дрожью разглядывая лежащий перед ним предмет. Даже скрытая многими слоями ткани, божественная секира Таргитая заставляла трепетать при одном взгляде в свою сторону. Мужчина надеялся когда-то, что не доведется больше ему брать в руки сие оружие, да не судьба, видно. Никто, кроме Филасеоса и Анахарсиса, что хранил у себя секиру все эти годы, так и не прознал про нее. Этнарх берег сию тайну для какого-то особого случая: ждал, наверное, когда царевичу придет время занять место своего отца, но вышло все совсем не так. Нельзя было более медлить: если сегодня скифы не склонятся перед потомком Таргитая, в чьих руках усмирит свой божественный огонь золотая секира, то все планы этнарха рассыплются прахом еще до завтрашнего рассвета. Теперь Атрей был благодарен Филасеосу за его скрытность и умение выжидать. Прознай все про секиру заранее - и сейчас им пришлось бы выйти против бунтовщиков с голыми руками… Атрей вошел в переполненную людьми большую залу позже всех. Казалось, здесь собралось больше народу, чем в храме Аргимпасы. Знатные скифы не погнушались привести с собой своих воинов, что теперь заполонили дворец. Против неполных двух десятков воинов во главе с мальчишкой эта была несопоставимая сила. Никто даже не собирался притворяться, что дело окончится миром. Против шумной, голодной до крови толпы Анахарсис, осунувшийся и оттого выглядящий моложе своих и без того невеликих лет, смотрелся сущим дитем. Вот только глаза у этого ребенка походили на суровые очи Ареса, каким любят его малевать в храмах. Атрей встал позади царевича, готовый в любой миг передать тому секиру, и принялся настороженно вглядываться в нетерпеливо колышущуюся толпу. Сейчас из нее вытолкнули вперед знакомую жрицу Табити, которая теперь что-то скорбно блеяла про греческие проклятья, сломившие сначала здоровье Скилура, а после и его разум. И детей-то у царя долго не было из-за зловредных эллинов, а тот, что родился, и вовсе подкидышем оказался. Атрей слушал яркие басни в пол-уха и больше вглядывался в лица заговорщиков, пытаясь угадать, от кого первого ожидать удара, чем разбирал весь тот бред, что лился изо рта жрицы Табити. И ответ не заставил себя ждать: вперед вышел крепкий седовласый скиф в простой потертой кожаной одежке. Широкоплечий, с ладонями большими, как у кузнеца, он вызывал почтение своими шрамами и гордой осанкой. По нему сразу было видать, что это добрый воин и крепкий хозяин, Атрей в былые годы и сам бы пошел в услужение такому господину. Жрица прервалась на полуслове, отступила на шаг и быстро затерялась в поглотившей ее толпе. Да что ж это творится, раз даже служительницы царственной Табити бегут отсюда со всех ног? - Довольно слов! Мы пришли сюда не уговаривать тебя и не виниться в своих деяниях. Пусть твои воины сложат оружие, мы не хотим пятнать клинки в их крови, - густой властный голос пророкотал на весь зал. Казалось, все замерли, вслушиваясь в веские, словно капли расплавленного свинца, слова. - Не ожидал, что и ты будешь здесь, дядя, - звонкий, то и дело срывающийся голос Анахарсиса против воли хозяина выдавал его волнение. Царевич проигрывал своему сопернику во всем – и в мужской стати, и в выдержке. Странно, что бунтовщики собирались с ними разговоры вести, а не сразу обнажили клинки, но и без того стало понятно – время, отпущенное на увещевание смущенных умов, закончилось, не успев начаться. – То, что кровное родство для тебя ничего не значит, я уже понял. Но сейчас ты восстал не против родича, а против царской крови, которой когда-то присягал на верность. Как после такого предательства ты посмеешь показаться перед ясным взором Табити? Нет страшнее проступка, чем поднять руку на собственного отца, но обнажить свой акинак против царя… - Ты не царь мне, мальчишка, - оборвал Анахарсиса мужчина. – Не тебе я присягал перед священным огнем, а отцу твоему, которому разум затмили греческие собаки. Раньше стоило бы вмешаться, пока время было, а все не верилось, что так далеко зайдет. Ладно, у тебя кровь дурная, а что будет, если в царский род гречанка войдет? Негоже эллину скифами править. - Так ты сомневаешься в моей крови, дядя? – насмешливо вскинул бровь юноша. – Неужто не похож я на отца и мать свою? Иль на тебя самого в отрочестве? Посмотри в глаза мне и скажи, что не признаешь меня потомком Таргитая, и тогда мы увидим, как Табити покарает отступника за ложь. - И от лучшего коня дурной жеребенок родиться может, - пожал плечами мужчина. – Пусть ты сын своего отца, но никогда не бывать тебе нашим царем. После смерти Скилура благороднейшие из скифов сами решат, чей род станет править. Нет в тебе той силы, что вождю надлежит иметь. Печальна судьба народа, коим управляет царь без божественного благословления. Отступись, Анахарсис, я не хочу проливать твоей крови. Смирись сейчас, и я обещаю: тебе позволят вступить в храм Аргимпасы жрецом и до конца жизни молить Крылатую о прощении. - Может, я и молод, но не так наивен, как тебе хотелось бы, дядя, - последнее слово царевич выплюнул, как гнилую ягоду. – Не верю я, что жизнь мою ты сохранишь, и от прав своих я отказываться не стану. Ты сказал, что нет на мне благословления богов, и оттого не будет его на моем народе? Так узри свою ошибку и покорись мне! Голос Анахарсиса взвился ввысь, а вместе с ним взлетела вверх сжатая узкой кистью золотая секира. Атрей безошибочно угадал нужный момент и шагнул вперед, одновременно разворачивая укрывавшую сокровище ткань. Царевич поднял тяжелое оружие над головой, и на мгновение Атрея кольнул страх, что ничего не случится – золото останется лишь холодным металлом в руках Анахарсиса, – но секира жадно полыхнула в ответ на призыв царевича, и по залу разлился теплый мерцающий свет. Атрей успел увидеть изумленное лицо седовласого скифа, а потом перед глазами замельтешили разноцветные круги и все нутро воина сдавило, словно в горную реку с головой окунулся. В себя Атрей пришел, стоя на четвереньках на полу, дурнота пропала так же стремительно, как и появилась, только под ложечкой засосало от недоброго чувства. Мужчина медленно выпрямился и окинул взором стоящих вокруг него людей: вот царевич с разметавшимися волосами сделал шаг вперед к своему противнику, а тот пытается ладонью прикрыть глаза от яркого пламени, объявшего секиру, кто-то из толпы отшатнулся назад, а иные потянулись за оружием. Люди стояли кто как, но никто из них не шевелился более: не вздымалась в дыхании грудь, не шелестела одежда, не скрипела под сапогами устилавшая пол солома. Только Атрей испуганно озирался в этом страшном месте, где само время остановило свой ход, да колыхалось пламя вокруг древка секиры. Словно не было всех последних лет, и снова он один в проклятом кургане среди замерших навеки мертвецов. Шаг, другой… Сам воздух будто бы стал плотнее, и звук тонет в нем, не успев достигнуть ушей. Атрей в ужасе выискивал на лицах людей признаки жизни, но среди всего многолюдия увидел только одни сияющие любопытством глаза, которые неотрывно следили за ним. Спроси кто Атрея вчера, видел ли он когда эту девочку, – ни за что бы не припомнил. Совсем еще малышка, с нежным личиком, не растерявшим младенческую полноту, она выглядела донельзя нелепо в полном женском одеянии. Калаф, вышитое платье, тяжелая пектораль на шее да не по размеру великий кинжал на поясе – чем не юная госпожа? Впрочем, матери разные бывают, видать, кому-то придурь в голову попала – нарядить дитя в такие одеяния. Только не было места ребенку на этом сборище, да и не смотрят маленькие дети такими глазами, словно не одно столетие прожили на свете. Вспомнил Атрей эту девочку, будто только вчера из кургана секиру привез. Тогда она была просто неприметной статуей, что с клинком притороченным к поясу стояла в зале с недвижными мертвецами, а теперь во плоти сидела на лавке у стены и лукаво поглядывала на Атрея. Тот посмотрел на горящую секиру, снова на девочку и молвил: - Ты – это она? - Можно и так сказать, - легко согласилась малышка. - Что надобно тебе от меня? - Мне? – искренне удивилась девочка и легкомысленно поболтала ножками, которые не доставали до полу. – Это ты позвал меня, я и пришла. Ты же так молил, чтобы сила секиры усмирила этих вот, - маленький пальчик ткнул в сторону замершей толпы, - и вот я здесь, хозяин. - Какой же я тебе хозяин? – с трудом выдавил из себя Атрей. - Разве ж не только царская кровь тобой повелевать может? - Царская кровь? – задумчиво протянула девочка. – Разве твой царевич меня из кургана достал? Разве он сердцем, рукой и разумом доказал, что достоин меня, пройдя все испытания? Иль кровью своей поил? Силу получает достойный ее, а не тот, кто зачат достойным. Таргитай не родился царем, а стал им, можешь стать и ты. - О чем ты говоришь? – речи, сказанные ласковым детским голоском, пугали сильнее обнаженного клинка во вражеской руке. Негоже людям с духами знаться, никому от того добра не было, и Атрею не будет. - Посмотри на него, - девочка кивнула в сторону Анахарсиса. – Пусть сегодня покорятся скифы его руке, сжимающей секиру прародителя, но пройдет немного времени и все повторится вновь. Не защитит царевич власть свою – слишком молод и слаб, да и любовью к грекам его всю жизнь попрекать будут. А ты благородного рода и можешь за собой повести скифов. Задави их, сожми руку на горле бунтарей, и скоро все позабудут, что твоя мать была гречанкой, а я помогу. Тебе помогу, а царевича слушаться не стану, и не проси. - Я царь скифский? – нервно хохотнул Атрей – Признаться, такого слышать прежде не доводилось. А что взамен попросишь, красавица? - Обязательно попрошу, - неожиданно строгим голосом проговорила девочка. – Только люди не горюют о том, чего у них никогда не было, и ты не будешь, - и, видя колебания Атрея, добавила: - Я и его спасти могу. - Кого? - Полюбовника твоего, предателя. Где он сейчас? - В храме Аргимпасы, я сам запер Зарена там, - помертвевшим голосом сказал Атрей. - А знаешь ли ты, что там сейчас скифы с факелами собираются? Сожгут они старый храм вместе с твоим энареем, не успеешь ты его спасти, и не пытайся. А я смогу. - Брешешь, - зло выплюнул Атрей, уже понимая, что каждое произнесенное слово правдиво. - Отчего ж? – и не подумала обижаться девочка. – До сих пор веришь ему? И ведь слепцом тебя не назовешь: все знаешь о своем полюбовнике – и все равно защищаешь… Чудно. Не думала я, что сведет меня судьба с таким как ты… - Этнарх нас свел, а не судьба. Его и благодари. Только он ради царевича расстарался, а не ради меня. - Э, нет! – девчушка радостно заулыбалась, словно шалость какую задумала. – Кто этнарху про курган нашептал? Кто свиток старый раздобыл? - Из Греции он его привез, сам говорил, - неуверенно пробормотал Атрей. - Не-а, - шкодливо мелькнул острый язычок и тут же пропал. – В Ольвии этот свиток хранился. А где, знаешь? - Откуда ж? Во дворце царском или… - догадка была простой и оттого страшной вдвойне. - Пра-а-вильно, - почти пропела малышка, - в храме. И добыть его смог… кто? – девочка радостно улыбнулась и, не дождавшись ответа, продолжила: - Жрец, до тайн храмовых допущенный. И вот этих вот крикунов тоже он подговорил. И про огонь греческий прознал да людей нашел, чтоб его похитить. Правда, молодец? Все помертвело внутри Атрея. Все же Зарен. Обманул, запутал, завлек в свои сети… Да только чего ради? Что ему в Атрее? - Соглашайся, я не предам, не покину. Буду с тобой до конца и помогу отомстить. Все это нарочно делалось, не каждый способен меня призвать, только тот, кто отчаялся совсем. Нет в тебе ничего сейчас, кроме глупой надежды, что все сказанное о твоем полюбовнике неправдой окажется. Отринь ее, и я преданно стану служить тебе. - Нет, не верю, ни единому слову не верю, - в отчаяньи замотал головой Атрей. – Не может один человек такое сотворить, не может знать столько наперед. - Может, - холодный, совсем не детский голос резал как железо. – Тому, кто присягнул старым богам, доступны многие силы. Он способен, будто паук, плести паутину заклятий, которые будут следить, смотреть и шептать ведуну сокрытую от прочих взоров правду. Он сможет узнать то, что ведомо только ветру, воде и земле. Не зная о том, ему поведают свои тайны самые скрытные люди. Согласись на мою помощь, Атрей, я помогу, я не покину. Все кусочки мозаики встали на место. Одно слово, и Атрей узнал ответ на мучавший его вопрос. Теперь он понял, что ответит внимательно смотрящей на него девочке.