Никто не узнает

*** Рогозина вышла из допросной, за нею следом шел Круглов. Синяки на запястьях, лице и шее она замазала Дермаколем – знала от Антоновой, что это самый плотный крем, которым можно перекрыть любые следы. Круглов с ужасом искал в ней изменения, но испытывал облегчение, когда видел их отсутствие: пиджак, свежая блузка, кулон на шее, кожаный ремешок часов – раньше она носила металлические, но Пушченко снял их с её руки, - те же жесты и интонации, тот же ритм шагов и даже взгляд был тот же. - Галя, - Круглов с трудом подавил желание дотронуться до её руки, - тебе надо отдохнуть. Возвращайся домой, я улажу все бумажные дела. - Нет, - она обернулась на него, - я завтра же выйду на работу. Он не успел возразить, как она спросила: - Валя или Борис еще здесь? - Нет, никого нет. Она прошла в буфет, заварила кофе. Понаблюдала за Кругловым, который скрылся в её кабинете. Убедилась, что коридор свободен, прошла в морг, включила свет, закрыла за собой дверь на ключ. *** …Рогозина расширившимися глазами смотрела на монитор. Закрыла лицо руками, вздрогнула. «Этого не может быть, просто не может быть», - но она знала, что результат, который смотрел на неё с экрана, нельзя было интерпретировать иначе. Хорионический гонадотропин человека в её крови немного превышал 50 МЕ/л. Она знала, что это соответствует первой неделе беременности. Кривая усмешка исказила её лицо, в голове стало темно и гулко. Но Рогозина умела быстро принимать решения, не отвлекаясь на эмоции, - и принятое решение было молниеносным. Рогозина нашла Круглова в буфете. Он удивился: - Я думал, ты уже ушла. - Меня завтра не будет. И послезавтра тоже, - она помолчала. – Мне предстоит пройти психиатрическую экспертизу на соответствие занимаемой должности, я хочу отдохнуть перед этим. - Хорошо. Он не стал задавать вопросов (когда Рогозина вообще говорила, что ей нужно отдохнуть?), но ощущал облегчение от того, что её голос звучал как раньше. *** На улице похолодало, и Рогозина мерзла в пальто. Дыхание инеем оседало на шарфе. Сквозь московские сумерки она шагала от аптеки, адрес которой неоднократно фигурировал в уголовных делах – там можно было без рецепта достать практически всё. Рогозина прижимала к себе сумку, в которой лежала упаковка «Мифегина». Было шумно и ярко, она долго шла сквозь холод и сырость, пока не оказалась дома. Через пару недель перепроверила - ХГЧ был в норме, и ей вдруг стало спокойно. Дело отправилось в архив, синяки и ссадины уже не беспокоили, желание содрать с себя кожу постепенно притупилось. Она стояла у открытого окна - уже почти пахло весной, бесконечная мартовская серость постепенно таяла. Москва бурлила, преступления совершались и раскрывались, люди приезжали и уезжали, рождались и умирали, все шестерёнки крутились как раньше. Рогозина закурила - об этой единственной перемене не знал никто, - закрыла глаза. Впервые под веками не замелькали виды торфяников, рисунок шоколадного шарфа, лица Пушченко и Олежкина, уже теряющие свою остроту. Она видела только белеющее перед закатом небо. И она знала - пройдёт ещё совсем немного времени - и воспоминания сотрутся, уступят место новым, дышать снова станет легко. И никто ни о чем не узнает.