I want you to kill Hannibal Lecter

      Все рушится. По потолку змеится глубокая трещина, то замедляя, то ускоряя темп. Обваливаются внутрь стены, не выдержав давления извне. Обваливаются лениво, как в замедленной съемке, а за ними уже шипит и пенится будто бы обезумевший поток воды, в бешенстве сметающий все на своем пути, натолкнувшийся на препятствие в виде одиночной камеры и теперь яростно пытающийся смести и ее.       В центре происходящего он, Уилл Грэм. Это его камера, но не его место. И ее нужно уничтожить, не просто нужно, а необходимо до болезненного покалывания в задней части черепной коробки. Желание сделать это, наконец-то сделать это и освободить себя от едкого осуждения, обвинений и жгучего непонимания, от этих обшарпанных стен, от этих замков, обретает такую титаническую силу и настолько мутит сознание, что неуемные волны против воли украшаются кровавыми завитками, распространяющимися по поверхности. Они извиваются, окрашивают воду в мутный розовый цвет, как если бы в этой воде рядовая домохозяйка оттаивала замороженное загодя мясо, а затем, словно от извержения какого-то подводного гейзера, эта вода полностью преображается, став багровой, как свежевыжатый гранатовый сок.       Наплевав на законы гравитации, по потолку, то совпадая с трещинами, то пересекая их, во все стороны расползаются густые кровавые дорожки, как дорожки крови, стекающей с рук Ганнибала Лектера там, в этом цивильном здании, где он должен поплатиться, должен раскаяться, даже если для этого нужна чья-то помощь. Пусть Уилл и не верит, что он еще способен на раскаяние. Только не это чудовище. Но доктора Лектера остановят, и это внушает ему воистину оглушительное спокойствие. Уилл точно знает, как это будет. Он точно знает, каков замысел Подражателя. Почти его собственный замысел, ведь Мэтью полагает, что они похожи, похожи в том, что их не понимает никто другой, но им дарована возможность понимать друг друга. И Уилл уже не знает, прав он или нет.        - Ты прав, они не понимают меня, - слышит Грэм и оборачивается, чтобы увидеть лицо своего поклонника, своего Подражателя. Оборачивается и видит медбрата Балтиморской клиники для душевнобольных преступников, места своего насильственного, омерзительно ошибочного заключения. Видит худощавую мужскую фигуру, скрытую под белоснежным халатом. Видит внимательные глаза, блестящие от какой-то потаенной неправильной радости и внушающие тем самым определенное беспокойство. Все то, о чем он говорит – Уилл не может верить каждому ему слову; происходящее слишком подозрительно и да, совершенно определенно опасно. Но вот они здесь, вдвоем, микрофоны отключены, если верить Подражателю, и он говорит, говорит, говорит. Слова срываются с сухих тонких губ, искривленных в усмешке, а следом срывается и предложение. Предложение помощи. То, чего так недостает Грэму, то, чего он так хочет – убивающий соблазн: довериться, принять помощь, использовать его и получить то, что ему, Грэму, нужно – смерть его мучителя, такую заслуженную и желанную. И этот соблазн слишком велик сейчас, когда терять уже, кажется, нечего, когда ничего не осталось, только жизнь, поглощаемая глотками в застенках клиники, пока Ганнибал убивает, отнимает жизни и снова и снова пожирает плоть своих жертв. Соблазн слишком велик, чтобы не произнести это. Чтобы не произнести:        - Я хочу, чтобы ты убил Ганнибала Лектера.       Дверь клетки распахивается, и в маленькое пространство по-хозяйски вползает змей.       Мэтью вьется вокруг Грэма, объекта своего поклонения, нарезая круги по камере, приближаясь к человеку, который знает, который на своей шкуре прочувствовал, что это значит, быть чудовищно непонятым. На своей шкуре… Кончиками тонких бледных пальцев Мэтью прикасается к грубой ткани формы, в которую рядят всех заключенных, прикасается к оголенным участкам кожи, будто бы для того, чтобы увериться в реальности человека, стоящего перед ним. Грэм замер. Он как загнанный в угол зверек, и он не знает, что делать сейчас, но безопаснее замереть, обездвижить себя, дать Подражателю делать то, что он хочет, пока это не зашло слишком далеко. Это плата за помощь. Так кажется Уиллу.       И он молча терпит первые ненавязчивые прикосновения, неправильные и странные, совершенно ненормальные, сопровождающиеся взглядом Подражателя, полным такого же неправильного любопытства и чего-то еще, едва уловимого, такого, что не понятно Грэму. Терпит и то, как оказавшиеся неожиданно сильными руки смыкаются у него на поясе, когда Мэтью вдруг подходит вплотную, оказавшись у него за спиной. Он терпит его горячее дыхание, ощущаемое каждой клеточкой кожи на шее с взбухшими от нервного напряжения, сияющими голубизной венами. Терпит и чужие острые зубы, едва царапнувшие кожу, перед тем на шее оставил влажную дорожку горячий язык. И ему, Уиллу, интересно, когда происходящее перестало казаться ему таким странным и неправильным.       А Мэтью интересно, сможет ли он поглотить каждый грех Потрошителя, поглотив его самого. И в действительности ли именно Потрошитель сейчас перед ним, под его наученными убивать, почти как Потрошитель, руками и лживым языком.       Клетка снова закрыта.       Мэтью должен убить Лектера.       Озверевшие волны все еще крушат, разрушают, точат стены, которые они смогли бы снести в один лишь только миг, как в замедленной съемке. В пять раз медленнее, в шесть, в семь… Секунды кажутся Уиллу вечностью, они тянутся на самых медленных скоростях. Секунды тянутся, а ожидание жжется, как раскаленное железо. Он ждет. Ждет, что Подражатель появится, ждет хоть чего-нибудь, что дало бы понять – все кончено. Для Ганнибала Лектера, для его зверских представлений – плодов извращенного вкуса, быть может, и для того кошмара, в который он превратил жизнь Уилла.       И Уилл ждет, ждет ровно до того момента, когда становится ясно с полной определенностью – Ганнибал жив.       Багровые гребни останавливаются окончательно, как будто кто-то нажал кнопку «стоп». Кровавые дорожки утекают прочь сквозь трещины в потолке, и сами трещины уже бегут прочь, расползаются по углам, пока не исчезают совсем. Единым мощным рывком стены встают на место, как будто никогда не существовало надежды, что они падут. Эти стены и эти замки кажутся еще более оскорбительными и оскорбительно вечными.       Мэтью провалился, и его нет, а он, Уилл, все еще здесь, в то время как все еще дышит тот, кто виновен и в этом, и в редких галлюцинациях, все еще посещающих Грэма как нелюбимые родственники, набегающие со своими визитами вежливости. Самая дразнящая из них как раз подошла к концу, напоследок маленьким электрическим зарядом пронзив позвоночник.       Маленькие птички опять прогнали ястреба.