Он здесь

Проснувшись, единственное, что я слышу, это монотонный писк какого-то прибора. Он слово отсчитывает что-то, плавно, равномерно. Нос едва различает запахи, но я уверен, пахнет бинтами и успокоительными каплями, я принимал их… когда-то. Я не могу двигаться и открыть глаза. Губы не слушаются меня… Но спустя несколько минут отчаянных попыток мне удается дернуть пальцем. — Доктор, он пришел в себя! — слышу я до боли знакомый голос. Но, готов поклясться, что-то в нем изменилось… Я так любил его слушать. Хочется попросить его сказать что-то еще, но я не издаю ни звука, а он словно читает мои мысли, как всегда: — Доктор, ну же! — снова кричит он, и я чувствую, как его холодные руки слабо сжимают мое запястье… холодный, боже, как я мог забыть… на мгновение, лишь на долю секунды во мне еще тлела надежда, что он жив. Хочу сказать, что он зря кричит и что кроме меня его никто не слышит, но голоса нет. А он сегодня неожиданно разговорчив: — Бомми, малыш, как же я ждал… Потерпи еще немного… — шепчет он, наклоняясь ко мне совсем близко, и я, наконец, понимаю, почему не мог говорить — на мне кислородная трубка, но сил ее выплюнуть нет. — Я так скучал. Он не выпускает из рук мою ладонь, и мне начинает казаться, что его пальцы теплеют… Через минуту-другую слышу топот, и в помещение врываются другие люди. Они суетятся вокруг меня, ладонь Джонгхена исчезает, и, словно в вакууме, ничего не понимаю. Разные крики, шумы, меня чем-то колют, куда-то переносят с место на место, а потом… я слышу, как он зовет меня… «Кибомми». И я открываю глаза. Бледный, он сидит рядом со мной, чуть сжимая мою ладонь в своей. Я впервые за столько времени вижу его лицо: он осунулся, похудел, под глазами синяки… Кажется, тронешь — и он рассыплется, как мираж… Как всегда. Я смотрю на него, не отрываясь, боюсь моргать, боюсь, что он снова исчезнет, снова начнет издеваться надо мной. Но он… улыбается. И в душе что-то разрывается. Я начинаю плакать, пока он гладит меня по спине, касается своими шершавыми ладонями моего лица… и целует. Впервые за столько лет… он целует меня в губы. Я мечтаю остановить это мгновение, задержать, чтобы оно никогда не кончалось, но он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. — Теперь всё будет хорошо, малыш… — он улыбается, немного грустно и растеряно, но глаза выглядят счастливыми, блестят. Я силюсь улыбнуться ему в ответ, но мышцы едва слушаются меня… Тогда я пытаюсь сказать ему что-то и, наконец, издаю первый звук: — Джонги, — шепчу я, а он наклоняется ближе, чтобы лучше меня слышать. — Джонги, я сошел с ума? — спрашиваю я, а он снова непонимающе смотрит на меня. — Почему ты так решил? — я пожимаю плечами. — Ты умер, я похоронил тебя, — мы смотрим друг на друга долго, почти не моргая, а потом он тяжело вздыхает и снова касается ладонью моего лица, стирая слезы с моих щек. — Бомми, ты был в коме… Четыре года, — он перевел дыхание, на какое-то время замолкая, а я лишь хватал воздух губами, пытаясь всё осознать, — мы разбились на машине, и с тех пор ты не приходил в себя. Я жив… И ты жив, теперь всё будет хорошо. Я не смогу потерять тебя снова. Он молчит, а я вспоминаю… Как где-то в другой, кажется, жизни… Точно так же сидел возле его постели и умолял очнуться… А он так и не пришел в себя. Но мы не были в машине, он просто ушел, а потом его нашли… Кажется, это было на самом деле… Но сейчас он рядом, улыбается мне, держит меня за руки. Какая разница, настоящее ли всё это? Он здесь.