Ожидание

Εὐαφές* Герои: Персефона, Мента Пейринг: Аид/Персефона Лёд. Тонкий, точно розовый лепесток, и холодный, как смерть. Холодные крылья Таната, чёрные от печали, трепещут на ветру, когда прилетает он, неумолимый, чтобы срезать очередную прядь с очередной жертвы. Осень – время смерти. Осень – время, когда умирание, еще не завершенное последним прикосновением зимы, всё продолжается и продолжается – и его долго завершать, его нельзя завершить**. Волна. Короткая, словно последний вздох, и незаметная, как первый несмелый снег. Почти неосязаемо встречается с волною прохладная белая ладонь: легкое, невесомое прикосновение - еὐαφές. Сердце. Дрожащее, как лань, что несётся по просторным полям, подвластная приказам луноликой Артемиды, и в то же время истосковавшееся, изболевшееся в бесконечной разлуке. Она прикасается к ледяной воде даже не кончиками пальцев – этим своим истосковавшимся, горюющим сердцем. И не слёзы капают на грустный лик, отраженный в воде, не слёзы – а дни, недели, долгие месяцы ожидания без конца и края. Но от воспоминаний этих, от горя, от слез – только посмотрите – вот-вот сойдут все льды! - А вдруг он позабыл тебя, Весна?*** Она вздрагивает. Не от страха – может ли что-то напугать бесстрашную Владычицу преисподней? Скорее уж от того, как неожиданно раздается совсем рядом с мыслями чужой голос. Покачиваются на ветру ореховые ветви, горькие на вкус и темно-зеленые на ощупь. - Помнит. Она верит ему. Даже в бытность свою здесь, под жаркими солнечными лучами, яркими и щедрыми, она, доверчивая юная Кора, никому не верила так безоговорочно, как темному и хмурому своему мужу. Но возможно ли рассказать любопытным речным течениям, каким теплом сияют его глаза, когда обращается он к жене, каким мягким шелком ласкает тело заботливое его прикосновение? - Не боишься ли, что меня он помнит лучше? «Любит сильнее…» Даже ты не решилась бы произнести это, бедняжка Мента****. - Я ничего не боюсь. Разумеется: не боится! Может ли хоть чего-то бояться та, у чьих ног смиренно замирают ужаснейшие из чудовищ, жутчайшие из кошмаров мира мёртвых? Станет ли чего-то бояться та, чей взгляд останавливает тоскующие воды Коцита, от чьего взгляда гаснет вечно горящий Флегетон*****? Но вдруг лжет она самой себе? Ведь в бесконечности одиноких ночей она время от времени задавалась вопросом: не забыл ли, не разлюбил ли? Спрашивала себя – и тут же гнала предательские мысли, потому что Его слово – сталь, Его клятва – воды Стикса, Его сердце – любовь, сама любовь, с первого взгляда безраздельно принадлежащая ей. Прикосновение Весны вдруг наполняется холодом осени – и льдом, тонким, как месть, покрываются воды ручья, говорящего мятным голосом прежних разочарований. - Я ничего не боюсь. Рощи уже пожелтели, и листва щедро засыпает землю, смешиваясь с обледенелыми травами. Ветви деревьев уже не склоняются доверчиво к рукам Коры, а убегают от нее, уже не принадлежащей земному миру, его радостям, лучам и краскам, его заботам и проблемам. Сперва это ее немного пугало, а удивляло – безмерно, но прошли годы, и теперь эта осенняя грусть, это позднее изумление, несвоевременное сопротивление кажется просто странным, неуместным и смешным. А еще немного грустным, точно сень ветвей над ручьем Менты, точно засохший камыш, точно медная листва оливы, превращенная в россыпь мертвых монет. - Ничего… не боюсь… Мать уже тужит: улетают птицы и цветы от бессмертной той тоски, окаймленной черными мехами бессильной ярости. Иногда кажется: даже крылья Таната не такие черные, как эта материнская ярость, и тогда ей не хочется говорить с матерью, не хочется слушать вновь и вновь о том, как больно терять единственную дочь, как страшно отпускать ее в хмурое и безрадостное царство смерти. Просто мать… она – жизнь. А жизни, настоящей, прекрасной, спелой в полноте своей, никогда не понять, что даже на мраморе старых могил могут расцвести розы. Ясно, что не из смерти рожден наш мир, но и не жизнь дала ему начало, не брак Земли Плодородной и Высокого Неба. Мир рожден Эросом – Любовью. О нет! Она не боится, что муж забудет, бросит, разлюбит ее. Другое угнетает, ужасом наполняет сны: вдруг за грустью поздней осени почему-то не придёт зима. - Откликнись! Первые снежинки, еще испуганные и неуклюжие, кружатся в воздухе. Не северный ли ветер рассыпал их, отчего-то забыв, что нынче – только осень? Она ждет, подставляя ветру ладони, пока крохотные осколки чьей-то печали прильнут к теплому телу и станут водой. Станут солёной водою ее собственных слёз. - Откликнись на мой зов! Приди ко мне… - Ко мне!.. Едва слышным эхом окрик несчастной Эхо разносится под сенью осенних рощиц, но не к Весне взывает нимфа. Эхо тоже зовёт зиму, чтоб скорее умереть от горя. Чтобы упокоиться в смерти. Пригубить забытья. «А если пригубить? Ну, хоть капельку? Можно? – Не думай, что в этом веселье, милая моя Весна. – Боишься, что и тебя забуду? – Это вряд ли. Ведь мои губы, и руки, и чары напомнят тебе всё – от первого взгляда до последнего стона!» Улыбался ли он тогда, произнося эти слова? Было ли в них обещание, была ли клятва, нерушимая, словно скала? А может, предостережение легкомысленной и юной деве-жене, покидающей его на долгие дни и ночи ради солнечного верхнего мира? - Молчишь? – теперь она улыбается, то ли грустно, то ли величаво. Не как Дева – как Царица. – Значит, я скажу. Когда-то она не умела говорить. В те далёкие времена, когда столь незнакомой и странной казалась жизнь во тьме, когда асфодели пахли горем, а воды – отчаяньем, когда красоты Елисейских полей мыслились миражами, она не могла говорить. Она боялась сказать. Она дрожала от одной мысли о том, что должна будет говорить когда-то с Ним, что станет сидеть рядом на высоком троне мертвых плечом к плечу с царственным своим мужем. А теперь чёрные ветви дрожат над головой, вздрагивают от слов ее, холодных, точно подземные реки, суровых, как зимние холода. - Мамина часть года уж почти завершена, о Ἀΐδης. А твоей так мало – непостижимо мало. Не услышать ни шороха, ни шепота, даже листва боится опадать, когда говорит богиня. Лишь лёд тихонько потрескивает – в ледяных объятьях Коры всё сильнее и сильнее зажат ручей сладкоголосой Менты. - Я верю тебе и верю в тебя, но это молчание – оно кажется вечным. Отступают ветры, не облетают землю, и оттого всё гуще пелена серых туч, кое-где подотканных ночной чернотой Нюкты: это не просто осень, это уже ночь, и ночное небо скоро расстелется над головой, опрокинется, словно амфора, до краёв наполненная звёздной водою. - Не знаю, слышишь ли меня, тёмный и мрачный Владыка, потому и говорю о своей любви. Прошло время – и она превозмогла страх. Эти слова, рожденные в сердце, уже не раз срывались с губ: в минуты покоя, почти сна, и в жаре страсти, пылающей пламенем костра, ее губы шептали прямо в его губы своё «Люблю…». Но сейчас, в холодном одиночестве осенней ночи, почти ничего не осталось от того костра, а воспоминания слишком бледны, они порождают неуверенность. Вот уж странно: невзирая на материнскую ярость, на разочарование, неуверенность эта – не в Нём. Она знает, что он любит. Просто… - Знаешь ли, как люблю я? Воздух чист и прозрачен, так бывает скорее зимой, а еще – в такие вот осенние ночи, откровенные в своих желаниях, открытые в своих страхах. - Знаешь ли, как страшно всматриваться в темноту – и не видеть огня в глубине твоих глаз? В мире, где нет солнечных лучей, в мире без небесной синевы твои глаза согревали меня и баюкали, навевая волшебные сны. Знаешь ли, как холодно? Тебе неведом холод, Неодолимый, но я – не ты. Я Весна, и теплом обласканы уста мои. Так скажи мне: может ли Весна умереть, когда у нее так надолго забрали ее родное, ее любимое тепло? Ты улыбнулся бы, скорее всего, слушая меня сейчас. Улыбнулся бы уголками губ, сказал бы, что ты Тёмный, Подземный и Неумолимый, и что тепло далеко от тебя, как далеки от Земли дочери Атланта. Но мне ли не знать, сколь горячи уста твои?.. Её голос ломается – отчаянно ломается в руке замерзшая оливковая ветвь. И растаявшие ли снежинки там остались влагой на пальцах – горячие на ощупь, горькие на вкус? Она не слышит, чтобы муж отвечал ей, и всё же знает: непременно услышит тихий его ответ. Когда-нибудь. Потом. Укутавшись в облако, спрятавшись за ним от надоедливых отцовских, от придирчивых материнских глаз, она отбывает домой. Она знает, что скоро лёд скуёт воды всех без исключения рек, но для неё, Весны, это будет лучше, чем тысяча вёсен. Она знает, что обнимет свою любовь, что почувствует его объятья, что нырнет в волны разделенной любви, теплые и спокойные, точно воды забытья. Она знает это, и ныне, прохладно вздыхая, видит сны о том, как расступается земная твердь и среди снега алеют яркие лепестки неизвестных, удивительных цветов. Алеют, подобно ранней заре, и, приникая к рукам ее, прикасаются легко, едва ощутимо, и ласково спрашивают знакомым голосом: - Позволишь ли снова похитить тебя, моя сладкая, моя желанная, моя запретная Весна? * по какой-то причине не могу внести сюда греческие символы (может, модераторы смогут помочь), потому написала и в названии, и в тексте латиницей «энафес» (с ударением на первый слог) – легкое, почти неощутимое прикосновение (гр.) ** мне очень трудно передать по-русски вот это украинское «нескінчене, нескінченне» *** и украинский вокатив (звательный падеж) для меня незаменим. Вообще непостижимо, как язык может существовать без вокатива (ну разве передает фраза «Моя милая Весна» обращение «Моя люба Весно») **** Мента (Минта, Мята) – наяда, по некотором версиям, возлюбленная Аида, привезенная им в качестве наложницы и превращенная Персефоной в мяту (все читатели, я полагаю, понимают, что мы с моей Персефоной эту версию не поддерживаем) ***** Пирифлегетон, вообще-то, но мне оно по ушам слишком режет))))