Ожидание

«Αἶθος» (1) Пейринг: Аид/Персефона Герои: никто, кроме них (ну, почти никто) Сюжет: даже самое долгое ожидание когда-нибудь обязательно закончится… Тут преисподняя: черными пятнами висит туман над хмурыми водами подземных рек, и сонмы грустных теней стенают вдоль хмурых их берегов. Тут царство смерти: каждый шаг разлетается эхом, отталкиваясь от мертвых камней, как бы легко ни ступали ноги, и ни один лепесток ни одной асфодели не задрожит от дыхания ветров, от рождения мертвых здесь, во мрачном царстве теней. А тени тут повсюду: парят, лишенные тела и воспоминаний, плачут где-то среди мрака и ночных кошмаров, и кому, как не Царице преисподней, знать: многие из ныне бестелесных теней не из-за ненависти покинули мир живых – но оказались на этих лугах из-за любви… Она шагает медленно и осторожно, осматриваясь по сторонам, будто за последние восемь месяцев – тех бесконечных месяцев ее отсутствия – что-то могло измениться вокруг. Но нет же: всё и все на своих местах. Чьи-то проклятия летят к высокому куполу ненастоящих небес, чьи-то стоны, отчаянные и вечные, чьи-то крики, страждущие и разочарованные. Там, где прикоснулась к мертвым камням легкость божественных шагов ее, на мгновение, короткое, словно последний вздох, из холодной темноты тянутся вверх тонкие ростки травы: тянутся, чтобы умереть, ведь и Весна не способна вдохнуть жизнь в эту неприветливую часть нижнего мира. Но Весна никогда не сдается: после самых затяжных холодов, после самых сильных морозов согревает землю тепло ее, возвращает к жизни вечный огонь любви: αἶθος. Любовь… Она и здесь, среди грусти и страданий, видит любовь повсюду. С трепетом первой любви, горькой и необратимой, склоняется над ручьем Нарцисс, всматриваясь в отражение, протягивая к нему руки, умирая от любовной тоски. Единственная любовь, ядовитая, точно змеиное жало, отравленная изменой, капает из глаз Медеи, проклятой, забытой даже при жизни, а тем более – в смерти. Последняя любовь, холодная, словно лед, и такая же прозрачно-прекрасная, холодным обручем сжимает сердце Париса, обреченное на вечное непрощение. Тут слишком темно и пахнет серой. Тут страшно и больно – новый вдох умирает еще в груди, боясь выпорхнуть в пронизанный страданием воздух. И она не обязана идти этим путем после долгого своего отсутствия, не обязана переживать снова и снова эти страшные картины неумолимого ада, но она идет. Шаг за шагом. Вдох за вдохом. Она идет вперед, чтобы напомнить себе: позади – долгий и кровавый путь ее собственного ада, и на том пути – пусть и укрыт он розами да миртом, а не слезами грешников – она познала не меньше страданий. Но нынче страданиям конец: после весенней печали, после летних разочарований, после осеннего отчаянья она идет – к Нему. Потому и должна пройти по этому пути, самом длинному и самому страшному, по пути, где никто ее не ждет, кроме, разве что, затуманенных воспоминаний да тягостных дум. Она должна очиститься для того, чтобы спокойной, щедрой в любви своей ступить на порог родного дворца, поднять глаза, встретиться со взглядом мужа – и утонуть в нем. Она касается холодных камней едва ощутимо, едва заметно. Едва заметная улыбка касается уст: знает ли Он о ее приближении? И если да – отчего же до сих пор не встречает? Он вообще-то занят неимоверно – ее муж, ее Владыка, но есть ли в этом царстве смерти и горя дело важнее, чем встретить, наконец, после вечного ожидания любимую свою супругу? Она медленно и покорно склоняет голову, признавая: мужнины дела и вправду важны, а всему в этом мире приходит свой черед, и так своим чередом придет миг их встречи, но сейчас просто нужно еще немного подождать. Еще несколько шагов. Еще несколько мгновений пути через луга, наполненные легионами душ. Тут столько воды! Там, под солнцем, где цветы могут пахнуть, а деревья – дрожать на ветру, где ночь сменяет день, а за весной приходит лето, воды тоже достаточно: быстрые потоки горных рек и тихие, спокойные – лесных ручьев будто бы спорят с бескрайними, бесконечными волнами седого Океана. Улыбаясь солнцу и небесной лазури, когда-то не могла даже допустить юная дочь Деметры, что далеко-далеко под землей, где нет не только солнца – даже звезд, где ветры мертвы, а боги – страшны и неумолимы, - что здесь столько воды! Она помнит: именно это так удивило ее здесь в самом начале. Удивило едва ли не больше, чем глаза мужа, горящие от страсти. Впрочем, не больше, конечно, но все равно весьма существенно. Однако не сразу проследила она тогда, сколь рознятся меж собою подземные реки. То холодные, ледяные, то теплые и ласковые; одни бурлят, как Харибда, другие – спокойные, как забытье; эти темны, бездонны, а те прозрачны, точно взгляд юной нимфы, но сильнее всех впечатляют те, что обжигают огнем: αἶθος. «Некогда ты сказала, милая Весна моя, что из огня рождается страсть…» Когда-то она вправду так сказала, неопытная и немного растерянная. Сейчас не понять, воспоминания ли возвращают ей звучание любимого голоса, или мрачный Владыка преисподней на миг оторвался от мрачных своих дел и окликает ее из темноты. И первое, и второе одинаково возможно. Она улыбается – еще и потому, что теперь хорошо знает: всё не так, всё наоборот, и не страсть рождается из огня, но огонь вырастает из страсти. «Не бойся, Весна. От ледяного дыхания с берегов Коцита спускайся ниже. Почувствуй, как пылает поток у твоих ног…» Снова голос. Снова воспоминание… Она останавливается, чтобы выполнить просьбу, высказанную так давно, но невзирая на собственное желание, не сворачивает к каменным ступеням, у которых клокочет огненный Пирифлегетон. Она остается тут. Она проводит ладонью над ледяными волнами – и вверх игриво подпрыгивают уголки губ: «Хочешь обмануть меня, ловкий хмурый Боже? Хочешь уверить, что для меня есть лишь огонь в мыслях твоих, в теле твоем? Вряд ли. Здесь слишком темно. И слишком холодно. Этого холода слишком много и в тебе – значительно больше, чем пламени, но не в этом ли таится мой величайший секрет? В том, что холод – льды твоих рек, мрак твоих ночей, мороз твоих вздохов – я люблю не меньше, чем пламя страсти, чем тепло объятий твоих. И вся любовь твоя – она так же двойственна и непостижима. В ней есть лед, но есть и огонь: αἶθος». Она убирает руку – и ледяная вода теплеет. Которую из душ, обреченных на вечные муки, хоть на мгновение спасет это тепло? Возможно, душу бога, обреченного вечно делить свою любовь со всем миром? Она идет дальше: медленно, не останавливаясь, затаив дыхание в сладостном предчувствии возвращенных мечтаний и снов. Идет, не оборачиваясь: тут, в искушающе коварной преисподней всё можно потерять, обернувшись. Эта боль утраты – бесконечная грусть в песне Орфея – раздается над полями асфоделей, над водами подземных рек, над скалами и утесами вдоль высеченных из камня их берегов, и капли крови стекают по струнам лиры, будто напоминание о том, как нужно любить. Только не соленая, как кровь, – горькая усмешка касается божественных уст: взглянув тогда вспять, ты предал любовь, Орфей, хотя себя, конечно, не предал, а значит, должен был умереть, ведь богам преисподней лучше других ведомо, какова любовь на вкус. Ведомо: она сладка настолько, что горчит подобно меду. Дикому меду диких пчел, неосторожно разлитому на жертвенник одной из суетливых Аполлоновых спутниц. И снова ледяным дыханием по распаленным, покрасневшим щекам: «Мед и молоко – твоя кожа. Позволишь ли хоть на миг зачерпнуть из щедрот твоих, милая, юная Весна моя?» В голосе – улыбка, от которой, точно от холода, дрожит тело. Или от жара. От жаркой страсти, чистым пламенем летящей с кровью от сердца. Это уже не духота, принесенная ветром с берегов горящего Флегетона. Это клеймом впечатывается в кожу, как проклятье, это лавой катится по телу вниз, это ожогами остается внутри. Это боль желания, пылающая боль – θάλπος (2). Ей неизвестно, искушение это иль искупление, проверяет ее иль обольщает нынче тот, кого зовут неумолимым, кого знают холодным, кого помнят бессердечным. Неведомо ей, призрачны иль настоящие прикосновения его, но ведомо абсолютно и безвозвратно: Он уже тут, Он рядом. Это Он прикасается устами к открытым плечам ее, даря еще не объятья – лишь несколько привлекательных намеков. «Куда путь держишь, милая Весна?» «Где же ты? Где?!» - так и хочется выкрикнуть ей. «Обрети плоть, стань телом!» - так и хочется взмолиться ей. «Сбрось шлем, предстань предо мною…» - хочется прошептать. Но она медленно поводит плечами: царственное движение, сдержанная неспешность. Неспешно сбрасывает она морок с мыслей своих, смахивает жар от губ его с кожи своей, исцеляет ожоги от прикосновений – и продолжает свой путь. Вон там, за углом, за черной скалою – подземная долина, и ручейки разбегаются в разные стороны: «Попробуй-ка, догони нас, Весна!» «Догони!..» - разлетаются во тьме, в небытии серебристые листья тополей. И смех звучит над долиной, не забытый, нет – просто припорошенный временем, как снегом: «Догони меня! Ну же – догони! Догони и плени меня, неумолимый боже!» Смех дрожит и переливается, будто солнечные лучи в каплях росы, плененной сетями искусной Арахны. Словно в этих же сетях запутавшись, дрожит плененное любовью сердце. «Интересные картины видятся тебе, Весна…» - шепчут ветры. Но способны ли мертвые ветры преисподней подуть так ловко, что разлетается на груди легкий хитон? Ясное дело: не к ветрам сей вопрос, не их рук забава. От сладких предчувствий замирает тело. Но Она – богиня, Она – царица в этом мире, и потому снова гордо расправляются плечи, потому иронично слетает с губ: - Неужто сюда успела добраться студеная матушкина зима? Грустно вздрагивают бледные, тонкие асфодели: «Неужто?..» Игриво плещутся неторопливые ледяные источники: «Пришла?..» Мечтательно вздыхают блуждающие огоньки во мраке стигийских болот: «Сюда!..» И это – Ее мир! Ее дыхание срывается в воздух, пронизанный чьей-то болью, в пространство, разлитое чьей-то виной, разделенное чьим-то блаженством и рассеянное – вечностью. - Да нет же, это лишь привкус прошедшей осени! – тихо смеясь, заключает она. Подбирает длинные одежды и шагает дальше: осторожно переступает через колючие камни, обломки древних скал, шагает дальше – выше, дальше – глубже, дальше – жарче. Дальше от неба и земли, ближе – к раю. Незримой тенью, незаметным вздохом, бестелесным прикосновением шагает за нею ее любовь. Так же: от ада – к раю. Рай. Он для каждого свой. От просторов Елисейских полей кому-то перехватывает дух, а кому-то слепит глаза. Так же и солнце. Оно ласково улыбается весною, но не стоит подбираться слишком близко к теплым и ласковым лучам его – тот жар обжигает кожу, расплавляет мягкий воск, скрепляющий крылья. Но здесь, по эту сторону земной коры, нет ничего страшного для Коры. Здесь нет солнца, нет его обещаний и его угроз. Здесь тьма, вечная, как Хаос, животворящая, как Эрос, окликается медленными переливами звуков, шепотов и слов, ища внимания своей царицы: «Уж не бежишь ли ты от меня, капризная Весна?» Здесь тьма, соблазнительная в таинственности своей, прикасается к ней едва ощутимым изгибом улыбки на знакомых губах: «Не устала ли – убегать?» Устала, да! «Устала ждать!» - хочется выкрикнуть ей во тьму. Потому что ожидание было бесконечным, было бездонным, как чаша изменниц-Данаид, и лишь любовь способна спасти ее от этой бездны печали. Она оборачивается, остановившись на полпути, обрывая движение почти в самом начале. Она всматривается перед собою и видит не мрачные заросли Элизиума, не туманные облака брызг над водопадами, не серебристый пепел от сожженной тополиной листвы. Перед нею глаза, спрятанные в невидимом отчаянье своем, и они пылают, как искры Флегетона, как солнечные лучи, как отцовские молнии! - О Ἀΐδης… - ее руки взмывают подобно птицам, обнимают пустоту и выхватывают оттуда единственное, самое дорогое, то, ради чего восемь долгих месяцев жило и билось бессмертное сердце. – Мой жестокий, неумолимый, непостижимый Ἀΐδης… Мое пламя… Φέγγος (3). Свод ложных, ненастоящих небес расходится где-то над ними – и соединяется вновь. В его глубине у самого горизонта осыпается призрачный, ненастоящий звездопад. Забытый и брошенный, шлем лежит на холодных камнях; на него теперь наплевать обоим. - Δύσχιμος (4)… - шепчет она, привлекая его к себе и отталкивая одновременно. Эта сила равновесия извечна: ничто в мире и за его пределами не привлекает, не искушает мужчину сильнее, чем женщина, отталкивающая нетерпеливые его руки, убегающая от горячих уст его. – Сжалься, ψυχρός (5)! Бездушный… Он улыбается помимо воли, немой к женским мольбам, и она тоже улыбается. Он ведь знает, что делает, – ее любимый бог, ее Владыка. Знает, что обвинение в бездушности – лишь отклик ее шагов по пути через Тартар, когда он, прячась от нее, слишком долго оставался просто дыханием, легким движением, невидимым взглядом. А она… Она слишком жадная – его маленькая любимая Весна. Она хотела его целиком, и потому нынче капризничает, упираясь ладошками в мужнины плечи: - Прекрати, κρυερός (6) Ἅιδης! – и золотые волосы ее – брызги утра, лучики дня, вечерний костер – пылают на черных камнях, стерегущих берега черных неведомых рек. Только ночь – сильнее: она каждый вечер глотает солнце. И он – сильнее: перехватив тонкие руки, так же неумолимо перехватывает уста. Пылающие воды пенятся и выплескиваются из берегов. Неистово. В неистовстве и огне, раскаленные добела, древние камни старинных скал алыми огнями сияют в непроглядной тьме. Неистовая страсть разгорается все ярче, сжигает пустоту и боль разлуки. - Что… что ты делаешь со мною, мой боже?.. Но вместо ответа лишь дальше – все глубже и глубже – разверзается пропасть, в которую падают двое. В которой двое возрождаются. Он тоже… все глубже и глубже, быстрее и быстрее. Все слаще. Все ощутимее… Все ощутимее, заметнее черное солнце, призрачно светящее под сводом Тартара, однако сжигает оно лучами своими – отнюдь не призрачно. Это сама смерть на черных крыльях; это забвение и после него – воскресение. Это сама вечность, бесконечность, в черных сетях которой можно умирать и снова возрождаться бесконечное количество раз. Это сама сладость – суть наслаждения: в грубых прикосновениях только любовь, а в болезненных стонах – утешение, рвущееся с губ последним экстатическим вскриком, похожим на крик победы. Она чувствует это: как незримо из страсти тонкими ростками пробивается нежность. Так зернышко, спрятанное во тьме земли, прорастает аккуратно и осторожно, чтобы стать цветком. Или деревцем. Или гибкой лозой обвить Дионисов тирс. Или верным плющом обнять уставшую благородную оливу. Ей все известно о подобных вещах. Прорастание цветов и трав через плоть земли к солнцу – вот ее дело там, наверху, вот ее призвание, ее жребий, брошенный задолго до ее рождения, до Его рождения, даже до рождения Вселенной. Но до сих пор непонятно, почему таким непостижимым кажется ей то медленное, чувствительное, чувственное прорастание нежности, каждый раз – в чем-то новое, другое. Наверняка, ее хмурому супругу известны какие-то иные, глубоко и давно от нее скрытые тайны… - О Ἅιδης… - снова шепчет она, теплым дыханием своим согревая его благодарный поцелуй. – Мой любимый, мой желанный Ἅιδης… Привычно отпускает она его плечи; из глубоких царапин лишь на короткий миг выступают капли ихора, а затем всё затягивается – не видно и следа. Так будет до новой битвы. Но она давно заметила: даже божественно-прозрачный ихор в пламени еще не погасшей страсти кажется алым, точно кровь смертных. Алым же забвением затягивает бездну Тартара влажный туман. Он лежит рядом с ней, ее любовник, ее муж и Владыка, и пусть там, наверху, сотни зим свирепствуют безжалостным холодом своим, если здесь, в хмуром и мрачном мире мертвых они могут быть рядом. Могут быть вместе. - Почему ты шла так долго, Весна моя? – с упреком шепчет он, но нечеловеческая, вечная мука слышится в голосе, слетает с улыбающихся губ его. Ей прекрасно известно: речь не о том пути, который выбрала она сегодня, в обход главных ворот окольными тропками пробираясь к дворцу. Речь о другом. О том, как бесконечно долго капает время здесь, внизу, в ее отсутствие. Но если бы могла, разве не вернулась бы она к нему раньше?! Не прилетела ли птицей с лазурных солнечных небес сюда – в край своей любви, своей печали?.. Она протягивает руку, чтобы стереть печать страдания с его чела, чтобы прогнать боль разлуки из вечного взгляда. Ей знаком этот взгляд: безграничная чернота, холодная, точно мрак могилы в мирах, где мертвых не сжигают, где мертвых предают земле. Ей знаком этот вздох: где-то глубоко ледяной, холодный – и все же согретый ее дыханием, теплотой, испитой из собственных уст ее. Знаком ей и жест: едва ощутимое прикосновение к ее груди там, где неистово бьется сердце, где кожа тревожно чувствительна, а дыхание сбивается, срывается стоном из глубин ее сущности. Но более всего, лучше всего ей знакома эта боль. Его боль. И ее – не меньше. - Обними меня, Ἅιδης. - Разве сейчас не обнимаю? Она смеется, мимоходом стирая со щеки сладкие слезы сладкой боли; это у них тоже каждый раз – как в первый. Конечно, он и сейчас обнимает ее: и сейчас рядом с ней, над ней и в ней его тело – плоть от плоти отца Кроноса, неумолимого времени, что и теперь, давно побежденный, растоптанный, уничтоженный, все равно играет не на стороне старшего своего сына. Он вообще всегда ее обнимает: когда весна манит цветами, когда гремят летние грозы, когда кричат птицы, улетая в осень, а его нет рядом – все равно он обнимает ее. В мыслях, в снах, в мечтах. А уж тем более – сейчас: в разгар, в расцвет зимы. А уж тем более – в царстве своем, отрезанном от взоров богов и смертных. А уж тем более – после любви, неистовой, как водоворот Хаоса, как ночная буря, как пламя огня: θάλπος. θάλπος τοῦ ἔρωτος (7). - Обними по-другому, - довольно улыбается она. Проводит ногтями по гранитному камню, который нынче мягче, чем самое лучшее, самое богатое ложе. И хочет лишь одного: чтобы он снова соблазнил ее. Чтобы вкусил ее тело, как самый желанный, самый сладкий плод. Чтобы насладился ею, как путник, долгие недели шедший через пустыню, наслаждается вкусом воды из прохладного, чистого источника. Она так устала быть одна, устала быть без него! Неужто он не понимает? - По-другому? – удивленно вопрошает он, и это тоже игра: кружение на месте, отражение в водах Стикса, солнечное свечение в очах ночи. – Но ответь: как? Покажи, как именно, моя Весна, любовь моя. О, конечно, она готова! Она с радостью покажет, как обнимать, целовать, любить! Ее руки, точно весенние побеги, обвивают мрамор его плеч. Ее ноги, скрещиваясь, точно ветви оливы, обхватывают его. Ее тело, раскрываясь цветком гибискуса, встречает его, впитывает его, как росу, вбирает, как нектар. Ей тут сладко и прекрасно. Ей тут по-домашнему уютно, ведь уже давно широко раскинувшийся мир наверху – не дом Весны, не дом, а тюрьма. А тут – свобода! Тут в стремительном полете из-под черного земного свода, заменяющего небо, в глубочайшие бездны ада падает она вместе с тем, кто стал ее домом, ее дыханием, ее сердцебиением. Падает – и снова взмывает, подхваченная то ли крыльями, то ли руками. И плачет, снова плачет… от счастья. - Где тебе больно, Весна моя? Если уж на то пошло, везде больно, всё тело жалуется и стонет. И она знает совершенно точно: из всех мужчин на земле, над землей или под землей – лишь этот один такой неистово-горячий, такой неумолимо-жестокий. Но вся сила его – разве не для нее одной? - Нигде, мой боже, - шепчет она. – Просто… камушек под спиной. Недовольно хмурятся черные брови, только не разобрать, правдив или мнимый суровый гнев его: - Нет камней в покоях, где брачное ложе уж давно ждет тебя, Царица. Она хочет сказать, что точно, пора возвращаться домой, что слуги заждались, и слишком уж одиноко высится в тронном зале каменный трон преисподней, но и без слов ее он поднимается, укутанный мраком, и несет ее во дворец, где на темных стенах, увитых призрачными цветами, суетятся тени чьих-то теней. Ни один смертный никогда не видел и вряд ли увидит, в какие пышные одежды облачается Весна, вечно юная царица преисподней, ложась рядом с мрачным своим царем. Одежды эти взлелеяны морскими волнами, сотканы из звездных небес, прозрачны, как хрусталь с высоких гор, и пахнут… как маки. - Придет день – и ты скажешь, что маков слишком много, мой мрачный боже, - она проводит губами по прохладной его щеке. Огонь не погас, лишь спрятался глубоко в сердце. В черном сердце, якобы не умеющем любить. - Тебе надоели маки? – искренне удивляется он. – Возможно, стоит сказать Гипносу… - Не стоит. Она осознает, что в ее силах в любой момент, когда угодно снова пробудить его – тот жаркий огонь, дремлющий нынче на дне черного сердца. - Так о чем же речь? - Ни о чем. Сейчас так легко, так свободно… Она закрывает глаза. Она прячет улыбку в густых прядях – своих рыжих волос или его черных? Она не обращает внимания на такие мелочи. «Правда, ни о чем…» - про себя повторяет она, засыпая в его объятьях. Ну, о том, разве, что из настоящей любви жизнь прорастает повсюду. Даже на мертвых камнях. Сносок нынче много: 1 αἶθος (гр. «áйтос») – пламя, огонь, жар 2 θάλπος (гр. «тáлпос») – огонь, жар, в том числе – ожoг, жгучая боль (Персефона говорит что-то типа: «Боль моя») 3 φέγγος (гр. «пéнгос») – огонь, пламя, в переносном значении – свет, жизнь, мир (выходит что-то типа: «Жизнь моя, мой мир») 4 δύσχιμος (гр. «дюскимос») – холодный в значении суровый; страшный, ужасный (ясень пень – привычные для Аида эпитеты)))) 5 ψυχρός (гр. «псюкрос») – холодный в значении безразличный, нечуткий, бездушный 6 κρυερός (гр. «криерос») леденящий душу (один из эпитетов Аида в текстах Гесиода) 7 θάλπος τοῦ ἔρωτος (гр. «тáлпос ту эротос») – огонь любви (но тут, думаю, перевод и так понятен) Не думаю, что сильно нарушу правила сайта, если выложу в виде ссылок оригиналы всех четырех частей, изначально написанные на украинском языке и хранящиеся в моем дневнике на дайри-ру (весьма вероятно, что кого-то оригинал заинтересует, тем более что он, как и любой оригинал, лучше перевода - даже авторского. Оно и понятно: многое из задуманного мною и воплощенного в оригинальных рассказах средствами русского языка передать просто не возможно, а в других случаях эту возможность не смогла найти я). Как бы там ни было: Часть 1(Призрачное отражение) - http://scorpionata.diary.ru/p194223689.htm Часть 2 (Маска скорби) - http://scorpionata.diary.ru/p196118853.htm Часть 3 (Лёгкое прикосновение) - http://scorpionata.diary.ru/p199586220.htm Часть 4 (Огонь любви) - http://scorpionata.diary.ru/p201763748.htm