Агония памяти

James Vincent McMorrow – Follow You Down To The Red Oak Tree

Стена дождя, холодного и беспощадного в своих ударах, будто сговорившись со сгущающимися липкими сумерками, стирала видимость дороги как таковой, и двум путникам с угасшими взглядами оставалось лишь полагаться на собственное чутьё и ориентацию в пространстве. Барнс шёл впереди, будто проверяя почву под ногами на прочность, и лишь изредка оглядывался назад. Страх сжимал грудь при каждом повороте головы, но таял в пучине боли, когда Джеймс убеждался, что Наташа, опустив взгляд в сырую землю, плетется за ним. Романофф, сломленная и разрушенная изнутри, была прекрасным дополнением отчаявшемуся и уничтоженному от потери Зимнему Солдату. Общая боль — одна на двоих — электризовала влажный воздух, и каждый вздох автоматически считался про себя. Наташа, стиснув кулаки, силилась понять, почему чёртова пуля не попала в неё: будь так, то сейчас Джеймс нёс на руках живую — господи, боже, живую, — а не мёртвую дочку, чьи холодные мокрые ручки он так бережно прижимал, видимо веря, что их ещё можно согреть. Ему бы было больно, бесспорно, но ОНА была бы жива. От этой мысли хотелось кричать, вот только голос уже был сорван. Барнс, испепелив взглядом мглу опускающейся ночи, больше не думал — просто беззвучно плакал, чувствуя, как из тела, бережно прижимаемого к груди, уходит последнее тепло и остаётся пустота. Завёрнутая в покрывало Кейт казалась спящей, и Солдат, забываясь и забывая то, что случилось, осторожно, со всей заботой и любовью на которые был способен, убирал со лба слипшиеся прядки волос. Казалось, ещё чуть-чуть, и она проснётся и сквозь сон скажет по-настоящему нужное ему «папа». Он бы отдал за такое чудо всё, что имел и больше, вот только чудес в мире, где жили они, не бывает. Ворота старого кладбища были закрыты, но Барнс резким движением бионической руки сорвал замок и прошёл вперед пару шагов, оглядываясь по сторонам, но тут же застопорился на месте: понимание ударило по вискам тупой болью, а ноги просто отказались слушаться. Дождь бил по щекам нещадно, создавал из могильной земли коричневую жижу, в которой утопали сапоги, но главным, и, пожалуй, самым больным, для них обоих был мёртвый воздух, окутывавший пустынную, набитую крестами и надгробиями округу. Кейт больше не принадлежала их миру — она принадлежала тем, кто был на два метра под. Романофф вцепилась в руку Джеймса до боли, на которую он не обратил внимания, лишь прижался холодными, как лёд, губами к её горячему лбу. Любимая женщина не давала упасть, даже когда её колени подламывались. Безучастный и пустой взгляд Наташи бил розгами по душе, но сказать хоть слово Джеймс не имел права — она мать, у которой отняли ребенка. Ради неё он собрался с последними силами и попытался мыслить здраво, насколько вообще мог. Они оторвались от агентов, но он знал, что это ненадолго — эти суки, рано или поздно — нападут на след, и тогда он лишится всего, и Наташи, и себя. Насчет себя Солдат не переживал, а вот потерять Романофф значило лишиться полного смысла и просто выстрелить себе в лоб. Второй потери он не выдержит. — Наташа, — голос, приглушенный ливнем, показался Солдату чужим, — возьми Кейт. У нас мало времени, нужно найти место… — Замолчи. Я прошу тебя… — Наташа едва не закрыла уши, услышав то, о чём думать не желала вообще. «Найти место… К чёрту, пошло всё к грёбаной матери!» — Спрячься, пока я не вернусь, — он передал дочь в руки матери, которая лишь кивнула, но так и не услышала, что он сказал. Дрожа от холода, Романофф прижимала девочку к груди и что-то шептала ей на ухо. Сердце Джеймса разбилось на осколки, склеить которые было уже невозможно. Не в этой жизни. Она шла среди могил сквозь ливень и смотрела в лицо Кейт. Улыбалась, как дурочка, целуя тоненькие ручки и бледные щёчки; рыдала, умоляя её проснуться, потому что мама здесь; просила Бога — впервые в жизни — вернуть ей ребенка, обещая, что изменится и изменит Джеймса. Обезумевшая от горя мать плакала над своим ребенком, и дождь оплакивал потерю вместе с ней. Беспощадно, безжалостно, безуспешно. Джеймс нашёл Наташу за большим надгробным камнем: грязную, промокшую до последней нитки и целующую пальцы Кейт. Мутным взглядом он пробежался по строчкам на надгробии, гласившие о том, что здесь захоронена молоденькая девчушка пятнадцати лет, умершая еще двадцать с лишним лет назад. Он выкопал могилу слишком быстро. Самым тяжелым испытанием было ткнуть железкой в землю и кинуть вязкий кусок куда-то в сторону. Потом ярость и ненависть ко всему придала нечеловеческих сил, и Джеймс, словно умалишенный, копал яму быстро и рьяно, не останавливаясь и не думая. Когда он приблизился к Романофф, она будто отошла ото сна, со страхом смотря то на Джеймса, то на только что вырытую могилу. — Нет, Джеймс. Нет, нет, нет, — бессвязно шепча и стискивая его руки в своих, она хваталась за надежду, которой не существовало вовсе. Глаза Солдата, наполненные болью, молчаливо повторяли, что по-другому быть не может. Они уже понимали, что Кейт нет, и от этого у Романофф стыла кровь в жилах. — Наташа, попрощайся, — единственное, что смог вымолвить Барнс, присев на сырую землю рядом. Еще никогда ему не было так больно: Джеймс знал, что больше и не будет. Такая боль бывает лишь раз, и она навсегда остается внутри, будто прирастая к сердцу. Романофф целовала закрытые веки и, не открывая глаз, отдала дочь Джеймсу. Внутри была пустота и гуляющая, как перекати-поле, щемящая боль. Всё кончено. — Я люблю тебя, Кейти, — он быстро поцеловал пальцы дочери и, завернув тело с головой в покрывало, бережно положил в могилу. Комки грязи падали с грохотом вниз и с каждым падением, Наташа всё сильнее съеживалась, до крови вспарывая кожу на ладони. Они лишь однажды взглянули друг на друга, и от этого дышать стало во сто крат тяжелее. В пустых глазах читалось единственное и неоспоримое: месть до последней капли крови. Ценой жизней, которые отныне не значили ничего.

***

Это кладбище на севере Манхэттена Наташа посещала не часто. Старалась приходить как можно реже, чтобы лишний раз не потрошить рану в груди. Порой подобное правило неприкосновенности давало огромную трещину, и она бежала туда, рассказывая могиле с чужим именем всё, что накопилось внутри и, как ни странно, становилось легче, будто дочь и в самом деле слушает откуда-то сверху и просто жалеет свою маму. Ни от кого, кроме Кейт, жалости Наташа и не приняла бы. Таковы правила, которые за пол столетия не изменились. Романофф не сразу догадывается, куда могло понести Зимнего Солдата, но очевидное решение приходит неожиданно: мест, где они бывали вместе в Нью-Йорке пусть и много, но из них лишь одно трагично-памятное. Зная Барнса — того Барнса, — она, не теряя ни минуты, берет ключи от машины и едет сквозь воскресные пробки, молясь про себя о том, чтобы он был там. Странным образом небеса в этот день благоволят Наташе и уже издали, в тех самых злополучных воротах, она замечает сгорбленную над могилой мужскую фигуру, чья неподвижность бьёт по мышцам разрядами тока. Думать о том, как и где он провел несколько дней её безуспешных поисков Романофф не желает, ибо от мимолетной мысли уже начинает свербеть и крошиться на куски измученное сердце. Собирая по крупицам самообладание, она осторожно идёт вперед, привычно лавируя между могильными сводами потемневших гранитных плит. Барнс не срывается с места и не пытается убежать прочь. За эти дни вынужденного одиночества он слишком много пересмотрел и передумал, и последнее, чего он желает — это бежать. Он и без того бегал неумолимо долго от своего прошлого, которого возвратило ему долг, накрыло лавиной сумасшествия с головой. Спутанные волосы падают на лицо, скрывая гримасу обречённости и взгляд, застопорившийся на имени девочки, по воле судьбы лишившийся жизни так рано. Как и его Кейт. Просидев здесь добрые сутки, а может, и того больше, Джеймс понял, почему Наташа не поменяла надгробие — иллюзия, последняя надежда, на самом деле греет душу. Не видишь имени своего ребенка и кажется, что где-то, пусть и очень далеко, она бегает и смеется, прижимая к груди любимую игрушку. Романофф останавливается позади Солдата, не смея подойти ближе, чем на три шага — драться, если ему взбредет подобный расклад в голову, она не настроена. Это, как минимум, не имеет смысла. — Я не скрывался, поэтому ты здесь. Только поэтому, — сквозь зубы рычит Барнс, бросая короткий взгляд на фигуру Наташи и оборачиваясь назад. — Я знаю, ты ведь призрак, — выдыхает Романофф и делает шаг вперед. Барнс ощетинивается, но остается обездвиженной статуей. — Если тебе будет легче, то мне пришлось поломать голову, перед тем, как найти твое местоположение. — Ты отомстила им? — дробью в грудь врезается вопрос, на что Наташа зажмуривает глаза и стискивает кулаки. Воспоминания, проклятые спутники, показывают, как десятки людей умирают от её руки. Сладкая месть, как ни крути. — Я ещё не всё вспомнил, — как бы в оправдание добавляет Барнс через плечо, замечая, как блестят её рыжие волосы на палящем солнце. — Всем до единого. Ты исчез спустя два месяца после смерти Кейт, и я продолжила одна. По-другому и быть не могло. Потребовалось пять с лишним лет, но оно того стоило. Джеймс хмыкает, довольный таким ответом, и вокруг сгущается непереносимая тишина, прерываемая его тяжёлыми вздохами. Романофф кажется, что время даёт брешь, и секунды падают в зарытые вокруг ямы. Делая над собой усилие, она прекращает игру в кошки-мышки и садится рядом, едва ощутимо касаясь бионического плеча; жизненно необходимо посмотреть в серые бездны и увидеть то, что они оба потеряли давным-давно. — Я не могла это сказать, понимаешь? Тёмные волосы откидывает правая рука, и впервые за долгое время Наташа видит воочию, что на самом деле творится в душе Зимнего Солдата, когда он мучительно долго всматривается в её лицо, будто не понимая, кто она и что здесь делает. Печать боли застывает между бровями глубокой морщиной и рот, искривленной усмешкой, выплевывает глухие слова: — Мне уже всё равно. И вновь он впадает в прострацию, безотрывно смотря на надгробие и прижимая вышедшую из строя бионическую руку к груди. Смелая и отважная Наташа на его жалком фоне кажется богиней победы и это злит настолько, что челюсти начинают скрипеть, что она сразу же замечает, но разумно оставляет без внимания. Между ними натянута тонкая нить, которая может вот-вот лопнуть и её — после — уже не связать. Так в относительной пустоте и собственных мыслях они проводят минут десять, кажущиеся вечностью. Романофф не выдерживает угнетающей атмосферы и, цепляясь за последнюю попытку, говорит: — Что с рукой? — Сломалась. Руки имеют свойство ломаться, даже будучи бионическими, — мрачно отшучивается Барнс, исподлобья наблюдая за движениями пальцем по сенсору телефона. — За Старком имеется должок — настало время его вернуть, — под нос самой себе бубнит Романофф, всем внешним видом показывая, что отпираться не имеет смысла. — За тобой ведётся охота и оставаться без главного оружия будет более, чем глупо. — Плевать, — безразлично кидает Барнс и идёт в сторону выхода. Он оглядывается лишь раз, и Наташа перехватывает его взгляд. Оба впиваются глазами в могилу и боль — одна на двоих — бьёт под ребрами глухими ударами. Что-то никогда не меняется. От понимания этого горло Наташи отпускает невидимая рука, держащая её половину столетия. Всю дорогу они едут молча.

***

Сны у Барнса мрачно-кровавые и всегда прерываются криками; после кошмаров он не может спать, поэтому и идет в скромную гостиную Роджерса, где тот уже поджидает друга, чтобы поддержать многозначительным молчанием. Уже как три месяца Баки проживает в этой светлой обители у не менее светлого человека, который принял его с распростёртыми объятиями. Сопротивляться не имело смысла. Старк, едва завидев на своём пороге неуловимого друга/убийцу Стива, тут же сообщил о находке Капитану Америка; праведный гнев Барнса и нескрываемое волнение Вдовы он решил оставить за бортом своего понимания. Наташа ретировалась до приезда Кэпа, сославшись на то, что встретится с ним потом. Тони не заметил, каким взглядом Барнс провожал Романофф и упустил из вида, как она быстро схватила Джеймса за руку и сковала его пальцы в своей тёплой ладони. В его руке после прикосновения остался кулон с агатом, и сердце с грохотом оборвалось. Дверь за ней захлопнулась, и дыра внутри стала ещё глубже.

***

— Ты кричишь их имена во сне, — тихо, словно шелест осенней листвы в пустом парке, говорит Роджерс и ждет реакции Баки, зная, что она может быть любой и лучше остерегаться. Несколько секунд Барнс смотрит в стену, но поворачивается и вопросительно смотрит в лицо друга?, будто силясь понять, что тот имеет ввиду. Стив решает продолжить: — Почему ты её избегаешь? — Потому что смотря на Наташу, я вижу свою дочь. Стив больше не задает вопросов и просто откупоривает пиво, которое они оба выпивают в тишине. Так быстро и не задумываясь пьют только те, чьи раны не заживают.

***

Барнс исчезает из квартиры бесшумно, оставляя все вещи в своей комнате; почему-то ему важно, чтобы бедняга Стив не переживал лишний раз. Привык, быть может, а может воспоминания их общего прошлого создали в груди вакуум, в который так успешно влился Роджерс. Весь путь до квартиры Наташи внутри жжёт и мысли о неправильности собственного поступка рвут голову на части, но всё сыплется прахом, когда дверь, в которую он стучится, открывает она. Привычная, домашняя, немного заспанная: Барнс пытается наглядеться, запомнить каждую черту лица, каждый блик вечернего солнца, играющего с её копной волос и не может выдавить из себя и слова. Сказать то, что вспомнил самые счастливые дни их жизни; сказать, что помнит — чувствует — то счастье, когда она родила ему дочь; сказать, что обожал спать с ней и Кейт вместе, укрывшись пуховым одеялом. Мысли распухают и вместо тысячи фраз, которые можно сказать женщине напротив, Джеймс, прислонившись к косяку, хрипло говорит: — Я вернулся домой. Наташа пропускает его внутрь и, отбрасывая все «за» и «против», обнимает его, чувствуя, как руки нерешительно скрепляются на талии. Её мужчина вернулся с войны, длиною в жизнь. Она знала, что дождётся.

***

Когда Наташа засыпает на бионическом плече, стискивая в руке холодные пальцы, Джеймс еще долго перебирает рыжие волосы и следит за каждым вдохом. Она спокойна, и это греет душу, заставляя таять многолетние льды — он знает, что вылечится от призраков прошлого не скоро, но чувствует, что рядом с ней сможет пережить эту боль потери, она ведь одна на двоих. Тихую, необычайно умиротворенную ночь, разрывает шёпот, который Наташа — вопреки надеждам Барнса — всё-таки слышит, запоминая на вечность. Барнс шепчет, прижимая её ближе: — Спасибо за неё. За всё.

***

Где-то далеко, где очень тепло и светло, русоволосая девочка звонко смеется и прижимает любимую игрушку к груди. Там глаза-пуговички не плавятся, а до слуха долетает необходимое, словно воздух «мама».