Агония памяти

Материнское сердце ноет всегда, и не важно, кто ты по совместительству, домохозяйка либо же шпионка международного уровня со шлейфом смертей за спиной. Наташе не раз говорили, что время лечит любые раны, и она с усмешкой, слишком похожей на оскал зверя, соглашалась с этим утверждением. Приходилось стискивать кулаки и заставлять себя молчать, когда хотелось закричать во всю глотку о том, что время — поганый лекарь, и боль от потери дочери не угасает и жжёт в груди каждый день. Каждое чёртово десятилетие. Когда из её жизни вырвали и Джеймса Романофф начала задаваться лишь единственным вопросом: «может, словить пулю в лоб и прекратить это безумие раз и навсегда?» Она так думала, возможно, что и желала по-настоящему, но вот допустить собственного угасания не могла, зная, что где-то в цепких лапах ГИДРы еще дышал Барнс, который не позволил бы себе сдаться. Сейчас рассеянно размешивая чай с лимоном и насторожённо смотря по сторонам в поиске эфемерных врагов, Наташа понимает, что весь пройденный ею путь ничто иное, как заслуга Зимнего Солдата. За половину века произошло слишком много, но он всегда был на периферии сознания личным маяком, на который она уповала, когда опускались руки. И даже его советская пуля, оставившая шрам на бедре, не смогла убить надежды, что Джеймс когда-нибудь возвратится. Не к ней — к самому себе. Наташа делает несколько спешных глотков, обжигающих горло, и берёт себя в руки. Права на ошибку у неё нет. Больше нет.

***

Оцепенение проходит быстро, но времени, чтобы затеряться в толпе, Солдату хватает. Нервными движениями рук Наташа закидывает в сумку самые необходимые вещи, стараясь не сталкиваться взглядом с пробитой стеной — от этой безысходности становится только хуже, а драгоценное время исчезает. Она пулей вылетает из дома и оббегает три квартала, всматриваясь в лица и фигуры прохожих, заглядывает в подворотни и даже опрашивает продавцов, торгующих на улице сувенирами. В его старой убогой квартире уже живёт мать-одиночка с младенцем на руках. Она отстранёно смотрит Наташе в глаза, и это ответ понятный. Тщетно. Романофф хватает нескольких часов безуспешных поисков, чтобы понять очевидное: призрак решил исчезнуть.

***

Первая ночь без молчаливого присутствия Барнса в квартире давит на виски головной болью, от которой Наташа пытается спастись литрами кофе. Впервые за долгое время Романофф посещает мысль о том, чтобы обратиться за помощью к Стиву, но она отметает эту идею сразу: объясняться с Кэпом сейчас хочется меньше всего на свете. Определённо, рано или поздно, ей придётся рассказать Роджерсу всю историю от начала до конца, только для этого ей требуется Джеймс, живой и с воспоминаниями. Наташа старается мыслить здраво и рассудительно: Барнс ушёл без телефона и денег, паспорта у него не имелось вовсе. Конечно, он мог кого-то обокрасть или убить, но только исчезнуть незаметно у него бы уже не получилось. Поезда и самолёты Романофф убирает из поля видимости, оставляя во внимании лишь автобусные маршруты, коих в городе несметное количество. Почти рыча от бессилия и уже ненавидя кофе, Наташа с трудом доходит до кровати и падает в тяжёлый сон, лишённый сновидений.

***

Машинально, щурясь от солнечных лучей и приходя в себя, Романофф делает завтрак на двоих: поджаривает бекон, полюбившийся Джеймсу еще в середине двадцатого века, делает крепкий чай с бергамотом и намазывает джемом тосты, а после не может и куска в себя запихнуть, глазами сверля пустующий стул. Им пропитана вся квартира, и куда ни кинься, всё напоминает о нём. Она не позволяет себе злиться, но костяшки белеют, когда осознание полностью ложится на хрупкие с виду плечи — Джеймс остался наедине с самым страшным врагом, который его не пощадит. Наташа выкидывает страх за пределы сознания и делает то, чего избегала всеми силами. Она вступает вслед за Барнсом туда, где его ещё можно найти; дочь в её памяти улыбается так беспечно. Дочь так скучала по своей маме.