Бледные руки актера

Он омывал щуплую грудь своего господина, склонившись чуть ниже дозволенного, так, что тонкая прядь черных, слегка влажных волос мазнула по сморщившемуся от недовольства надменному лицу. Вопреки самому себе, граф не заставил слугу отстраниться, а чуть откинулся назад, позволяя чутким пальцам, неспешно скользящим по гладкой, молочно-белой коже, действовать смелее. Иногда, очень редко, во время этой ежедневной процедуры, их не стягивала ткань перчаток, служащая не столько соблюдением неукоснительных правил этикета, сколько занавесом, скрывающим истинную природу их обладателя. Это особое таинство. Занимательное представление, предназначенное для единственного зрителя — совсем юного мальчика и титулованного дворянина. Контраст пронизывающе льдистых пальцев — длинных и тонких, с выпирающими костяшками, и, в противовес, теплой, почти горячей пенной воды, поглотил блуждающий разум. На какое-то мгновение не осталось ничего, что бы связывало его с реальным миром, кроме рук, оглаживающих маленькое тело с присущей им бережливостью. Они на интуитивном уровне распознавали белые шрамы и ловко обходили их, словно не желая растревожить истории темного, запорошенного пеплом прошлого. Сиэль утомленно прикрывает глаза, запрокинув голову вверх, позволяя своему дворецкому острых ключиц и шеи касаться. Тягуче медленно и плавно, словно смакуя доселе ведомое только ему удовольствие. Как бы то ни было, графу не требуется встречаться с ним взглядом, чтобы уловить малейшие изменения в извечно спокойных, застывших, расслабленно-сосредоточенных чертах его лица. Их не будет там — он знает точно. Театральная постановка, иллюзия, маскарад, обман, заблуждение — все это, и ничто более, есть слуга семьи Фантомхайв. Блестяще сыгранная роль достойного актера, безупречного во всех отношениях, от кончиков волос и до кончиков этих длинных, будто бы у пианиста, пальцев. Безупречен и его облик. Со стороны могло бы показаться, что он — обычный слуга, так же имеет принадлежность к благородному происхождению. Юному лорду не пристало судить о мужской красоте, но от его внимания не могли утаиться обращенные в сторону дворецкого томные взгляды из-под полуопущенных век. Леди, а иногда и джентльмены, не зависимо от возраста и социального статуса, откровенно рассматривали его ручного демона. Омерзительно! В такие моменты лишний раз заявить на свое право собственности, безраздельно принадлежащей лишь ему — графу Фантомхайву, отдать приказ — любой, что послужит тому доказательством, доставляет ни с чем не сравнимое, воистину садистское удовольствие. А он, словно поощряя подобное отношение, манерами не пренебрегая и склоняясь в повиновении низко, безоговорочно исполнит все — ослабит завязанную тугим бантом атласную ленту на шее; остановит экипаж, мчащийся на полной скорости навстречу; убьет каждого, кто осмелится посягнуть на честь и достоинство цепного пса Ее Величества Королевы Виктории. Право же, он идеальный дворецкий. Мужчина омыл внутреннюю сторону узких бедер, методичными движениями доведенными до автоматизма, и Сиэль распахнул глаза, отпихивая его руки скользнувшие выше, скрывая невозможное смущение за маской недовольства. И когда только действия слуги показались ему чем-то непристойным? Не так уж и давно. Да, именно тогда мальчик почувствовал отголоски напряжения в паху во время водных процедур. Щеки пристыжено зажглись, а Себастьян, отметив оплошность взросления своего господина, снисходительно улыбнулся уголком рта, за что был гневно окачен пенной водой и выставлен вон. Подозвать потом все же пришлось — перспектива самому насухо обтереть кожу и продеть в тугие петли неисчислимое множество маленьких пуговиц на муслиновой ночной сорочке представилась непосильным трудом. Граф поднялся, опираясь на услужливо подставленные смертельно сильные руки и, поежившись от сквозняка, замер, как и подобает, гордо выпрямив спину. Секунда, и маленькое тело мальчика завернуто в пушистое полотенце, а дворецкий вновь облачился в перчатки, скрывшие печать контракта и неестественно черного цвета длинные ногти. Оно и к лучшему. Слишком противоречивые эмоции ими вызваны — от отвращения, как к принадлежности темной, необъяснимой, пугающей природы этого существа, до восхищения их уникальностью.

***

Зажженные жирандоли вели вглубь коридора к комнате для сна. В позднее время родовое поместье выглядит мрачно, по ворсу ковровых дорожек ползут длинные тени, а тишина рушима лишь вкрадчивой поступью дворецкого, крупными каплями дождя, рьяно бьющими в высокие окна, и ударами маятника в напольных часах. Богатое убранство, золоченные картинные рамы, лепнина, тяжелые портьеры, широкие лестницы, огражденные фигурной балюстрадой — ночью все принимает иные очертания. Но юный граф не страшится призраков прошлого. Тьма, нависшая над ним, будет оберегать его душу, трепетно взращивать ее и заботиться о ней, до последнего хода, до последнего вдоха… А до тех пор… Мальчик часто думает о своем палаче — о своем дворецком. О его улыбке ласковой Джоконды — одинаковой, застывающей на красивом лице, словно маска. Безмолвно наблюдает, стараясь быть незамеченным. Если этого не удается, что и случается преимущественно, он сдвигает тонкие брови, гордо вскинув голову, и посылает в адрес слуги упреки колкие. Совершенству, благо, нет предела. Углядеть, к чему придраться – всегда пожалуйста. Под пологом, нависшим над массивной кроватью подобно беззвездному небу, граф утонул в ворохе шелковых, выглаженных до болезненной прямоты простыней. Заботливо укрытый, маленький и трогательно-хрупкий, он еще раз оглядел высокую фигуру, склонившуюся к изголовью тихо. — Добрых вам снов, юный господин, — шевельнулись согнутые в полуулыбке губы. — Пожалуйста, отдыхайте. Островок теплого света, что отбрасывал канделябр, обхваченный изящными пальцами в белоснежных перчатках, начал постепенно отдаляться, погружая покои графа во мрак — густой и плотный, словно смола вязкая. Вкрадчивые шаги все тише. Тень покинула комнату, бесшумно затворив за собою дверь. Это безумное наваждение. Мысли, что обычно с легкостью выстраиваются в логическую цепочку, сбиты, рассыпаны, блуждают там, хороводом дьявольским, на краю еще бодрствующего сознания — не уцепиться, не остановить. Им не прикажешь, как идеальному дворецкому — не тревожить, убраться восвояси. Мальчик видит точеное бледное лицо близко, перед тем, как закрыть глаза, уснуть, забыться ненадолго. Оно же будет преследовать его, черный яд вливая в сердце детское еще, крадучись по пятам в тиши, пока с губ не сорвется последний шумный вдох. Пока не закроются глаза. Навсегда… А до тех пор… — Мой юный господин, пора вставать. Скрипнули кольца на гардине. Тяжелые портьеры тотчас распахнулись, и тусклый утренний свет туманного лондонского предместья резко проник в комнату. Медленно и неохотно дрогнули нити сонных ресниц, а между бровей пролегла хмурая складка. Один и тот же спектакль. Изо дня в день. Невыносимо. Граф поднялся и, протерев слипшиеся ото сна веки, на ощупь нашел фамильный перстень и повязку, чтобы скорее скрыть оскверненный глаз. С ними он чувствовал себя увереннее, и, словно в подтверждении тому, мальчик смерил слугу высокомерным взглядом. Склонив голову в полупоклоне, Себастьян переместил поднос с фарфоровым сервизом из веджвудской коллекции и песочные часы на прикроватный столик, вполголоса интересуясь, чем изволит отобедать юный Господин, повторяя неизменный монолог о предстоящих делах, словно утреннюю молитву, и заливая кипятком чайные листья. Мелкие песчинки за тонкой стеклянной стенкой пришли в движение, и ловкие пальцы мужчины, ставшего на одно колено, пробежались сверху вниз, высвобождая пуговицы из петель, обнажая белоснежную кожу графа. Не дойдя до конца, он отчего-то замер на мгновение, будто ожидая одобрения, а Сиэль вздрогнул непроизвольно, заметив, как зрачки дворецкого вспыхнули и едва заметно сузились. — Весьма сожалею, — произнес демон, опередив возможное замечание. Повел носом, словно втягивая воздух принюхиваясь, и, не спеша объясниться, сменил сорочку на накрахмаленную рубашку, на этот раз справившись с обязанностью безупречно. Завязав ленту аккуратным бантом, Себастьян помог мальчику подняться, так, чтобы быть ниже его ростом, и, облачив в черные брюки выше колена, усадил на прежнее место, подав настоявшийся чай. Свежая газета, что Сиэль взял немного нервозным жестом, ненадолго отвлекла внимание от наблюдения за действиями дворецкого, претерпевшими пусть и не значительные, но все же перемены. О происшествиях, с которыми бы не справился Скотланд-Ярд ничего не упоминалось, белый конверт, запечатанный красным сургучом с затейливым гербовым оттиском от Ее Величества, так же передан не был. Стало быть, вечером все пройдет как запланировано, а то право же, сколько можно… Перед тем, как спуститься в обеденную, подготовив все к прибытию юного лорда, проследить за наличием топлива в каждом из каминов поместья и дать распоряжения троице нерасторопных слуг, Себастьян пододвинул пуф, обхватив узкую лодыжку мальчика и, скользнув кончиками пальцев по еще по-детски гладкой коже, скрыл ее тканью черных чулков, закрепив на подтяжках под острым коленом. Оповестив, что с камзолом и сам управится, негодующе — вне сомнения, Сиэль отпустил слугу, вновь углубившись в чтение, не поднимая глаз до тех пор, пока за склонившимся в глубоком поклоне дворецким не затворилась дверь — все так же бесшумно. Только теперь граф смог позволить себе выдохнуть сквозь плотно сомкнутые губы и приложить ладони к отчего-то загоревшемуся лицу. Так часто это никогда не случалось…

***

Решение провести в поместье бал, в целях повысить продажи компании, далось графу не легко. Характерная ему нелюдимость и добровольное затворничество в стенах мрачного, обросшего слухами дома, сказались не лучшим образом на его репутации у пресыщенных к торжествам, алкоголю и азартным играм представителей верхних слоев общества. Последнее также не оставляло Сиэля беспристрастным, однако в подобном равных ему не было. Высоко расценить свой потенциал, и недооценить противника — всего лишь ребенка — роковой оплошностью становится для каждого из них. Мальчик поднимался вверх по широкой лестнице, вальяжно опираясь на трость из черного дерева с отделанной золотом резной рукоятью. Прислуга, под руководством дворецкого, была занята подготовкой к предстоящему приему, провести который необходимо было как и подобает гостеприимству семьи Фантомхайв. Именно поэтому на втором этаже родового поместья царила удивительная тишина. Войдя в кабинет и закрыв за собою дверь, граф позволил себе чуть ссутулиться, опустив напряженные плечи, и неспешно проследовал к шкафам, водя тонким пальчиком по истершимся корешкам книг. Как и ожидалось, на старинных фолиантах Сиэль не обнаружил ни пылинки. Одновременно раздосадованный и гордый тем, насколько безупречно Себастьян справляется со своими обязанностями, он, хмыкнув, подошел к высокому окну и, отдернув портьеры, впустил в помещение сноп тусклого света. Предместья тянутся на много миль вперед. Почти голые, похожие на искривленные руки, ветви цепляются за пепельно-белесые просветы между самых темных туч. Порывы бредущего ветра гнут их к земле, ломают, срывают оставшиеся тонкие, словно папиросная бумага, бурые листья. Скоро они поддадутся ему, его власти и губительной для них силе. Нельзя остановить бег времени… А до тех пор… Сиэль опустился в отцовское кресло, слишком массивное для маленького хрупкого графа, оглядел объемные стопки бумаг, финансовых отчетов и сводок, с которыми еще не успел ознакомиться и, скучающе зевнув, подпер кулачком по-детски пухлую щеку. Тяжелые веки слипались сами собой. Затекший локоть, что принял тяжесть обмякшего тела, ныл и покалывал, безвольно соскальзывая с лакированной поверхности. Напольные часы, стоящие в углу кабинета, пробили гулко и монотонно. Мальчик вздрогнул и, все же потеряв опору, слегка перегнулся через подлокотник, больно стукнувшись ключицей о гладкое дерево. Потирая ушибленное место и сдавленно выругавшись сквозь зубы выражением, коим не пристало выражаться благородному дворянину, он не заметил, как в дверь постучались мерно три раза и вошли, не дождавшись позволения. — Юный господин, вам следовало бы быть более внимательным, — заметил дворецкий, подходя ближе и ловко расставляя на обтянутом зеленым сукном столе чешский чайный сервиз. Сиэль, преднамеренный было отчитать слугу за столь самовольные действия, замер, боясь едва пошевелиться. Листья — судя по аромату — цейлонского черного чая, были залиты кипятком в одно мгновение, а в следующее, Себастьян, оказавшись подле своего господина, склонился совсем близко, видя и подмечая, как жилка на тонкой шее забилась с удвоенной скоростью. Длинные пальцы в атласных перчатках, едва касаясь кожи, единым слитным движением обвели контур лица, и, скользнув ниже, поправили шелковую ленту. «Не человек — маска, иллюзия», — вновь и вновь повторял про себя задетый бытовой лаской мальчик, взывая к благоразумию, а невозмутимый дворецкий, замерев верной тенью, охраняющей покой юного графа, достал карманные часы на цепочке. Постукивая кончиком указательного пальца по своим губам, он напомнил о скоротечности времени, мягко улыбнувшись.

***

Вопреки кодексу социального поведения, вошедший в залу не произнес ни слова, дабы поприветствовать собравшихся, но сразу же приковал к себе всеобщее внимание. Оживленные беседы, звон бокалов и музыка стихли. В туфлях с золотыми пряжками, парадном темно-синем камзоле, узко вшитым в талию, в белоснежной рубашке с кружевным жабо и пышными рукавами, маленький граф вызвал восхищенные вздохи у леди и сдержанную улыбку у джентльменов. Приняв учтиво поданную дворецким трость и оперевшись о нее одной рукой, гордо подняв голову, он прокашлялся в кулак, чтобы его так не кстати ставший ломаться голос звучал воодушевленно и предельно четко. — Благодарю, что приняли мое приглашение. Я, глава этого поместья — Сиэль Фантомхайв, после начала банкета обменяюсь приветствиями с каждым из вас лично. Леди и джентльмены, прошу, наслаждайтесь вечером! Оркестр заиграл венский вальс, и гости, подхваченные незримым порывом чередования сладкой мелодичной скрипки с силовым звучанием фанфар, закружились в танце. Пышные юбки, турнюры, перья, рюши и ленты смешались, словно бы в калейдоскопе – красочные стекляшки. «На таких мероприятиях как балы, банкеты и званные ужины, танцы — незаменимый культурный навык», — настаивал дворецкий. Уроки, что он давал Сиэлю с присущей лишь ему одному терпимостью, не прошли даром, хоть и не изменили отношения мальчика к подобным обязательствам. Граф пристрастился держать за талию и вести партнера много выше его самого, более не страшась своих непристойных помыслов. Впрочем, чувствовать можно все, что угодно, но выдавать свои чувства или совершать неподобающие поступки крайне нежелательно тем, кому ценно свое место в обществе. Расторжение помолвки с Элизабет Мидфорд полгода назад, вместе с неприязнью к устоям светской жизни и выходам в люди, неважно сказались на репутации титулованного дворянина. Как бы то ни было, это решение пришлось единственно верным, и сейчас самое время во всей красе показаться на глазах этого общества, выработавшего привычки к лицемерию, ханжеству и двуличию. Жесточайшей регламентации подчинялось все: движения, жесты, тембр голоса, темы для разговоров. Но эти люди, при всем показном благочестии и набожности, как и сам Сиэль, как и его дьявольски хороший дворецкий — лишь плоды румяные с гнилою сердцевиной, актеры, безукоризненно исполнившие свою очередную роль. Только у графа и его слуги совсем иной спектакль, что окончится многим раньше… А до тех пор… Мальчик гордо выпрямившись, собранный и уверенный, подошел к вульгарно одетому джентльмену с цилиндром в руках, одухотворенно рассматривающему портрет Луизы О`Мэрфи в массивной золоченной раме. — Сэр Огюст Брондлард, владелец судостроительной компании, я полагаю?.. Танец, во время которого юный граф не поскупился уделить внимание каждому безучастному, был окончен, и джентльмены отлучились в курительную комнату. Как и подобает, Сиэль отправился с ними, внимая бытующим в высших слоях западного общества сплетням, с готовностью поддерживая излюбленные ими темы политики и экономических отношений — потребления, производства, прогресса. Обмен любезностями, казалось, длился вечность. От стоящего в воздухе сигарного дыма саднило в горле и слезились глаза. Живые люди крайне плохо вписываются в систему ценностей, где каждому полагается иметь конкретный набор требуемых качеств. Деланная бедность мимики собравшихся и монотонность бесед навевали скуку, но мальчик сносил неудобства стойко, дабы все не обернулось стратегическим поражением. Сиэль Фантомхайф никогда не проигрывает. — У Вас замечательный дворецкий, граф! — восхищенно проговорил Адорет Гард — исполнительный директор крупной торговой компании. — Я многое слышал о нем, но лишь сейчас имел честь убедиться лично, — мужчина протянул изящный бокал, наполненный сухим, интенсивно окрашенным красным вином с виллы Пуркарь из Юго-Восточной Молдавии, и Сиэль не раздумывая принял его. — Право, не стоит. Он всего лишь обычный слуга. Мальчик пригубил гладкий край чуть поморщившись, но все же сделал глоток, подмечая обращенные в его сторону пытливые взгляды и фальшивые улыбки. Главное держать лицо. И себя. — А еще исключительная коммерческая хватка для ребенка, — рассмеявшись и поправив пенсне, добавил глава британского филиала «Голден Арроу» — Эльмгиль Реквуд. Сиэль стиснул зубы, глубоко оскорбившись тем, что его юность вновь подчеркнули, акцентировали столь пренебрежительной интонацией, да еще и нашли забавным. Возмутительно! Куда уж расточать любезности людям, от которых откровенно трясет. Старый толстосум верно рискует обрести вечный покой в самом ближайшем будущем… Последующие прикосновения холодного стекла к губам вызвали мелкую дрожь и слабость в ногах. Осушив фужер, граф поставил его на столик, но высокий джентльмен откупорив вторую бутылку, учтиво разлил в него и в другие, стоящие рядом фужеры Шато Петрюс — полусладкое французское вино. — Что ж, джентльмены, давайте выпьем за сегодняшний вечер! Бал был в самом разгаре. Воздух полнился искусной музыкой, короткими сдержанными смешками, цветочными ароматами дамских духов, алкоголя и легких закусок. На негнущихся ватных ногах Сиэль прошел в залу, ярко освещенную хрустальными люстрами, и хотел было откинуться на мягкой софе, как сзади верно из ниоткуда нависла тень. — Надо же… Споить ребенка… — произнесли слащавым, елейным тоном, склонившись к уху мальчика. — Как безнравственно… — Себастьян! — он резко развернулся на каблуках, но никого, кроме Гарда, флиртующего с достопочтенной леди не обнаружил. Годы обостряют пороки и заметно притупляют достоинства, право же. Сиэль оглядел всех присутствующих в поисках дворецкого. Найти слугу оказалось нетрудно. Спина его неестественно прямая, натянутая струной. Руки в перчатках держат серебряный поднос с наполненными бокалами в идеально ровной плоскости, а в пальцах нет ни капли напряжения. Облаченный в сшитый строго в талию фрак, с двумя длинными узкими фалдами сзади, украшенный по случаю бала бутоньеркой, он невесомой тенью скользит между собравшимися в центре залы гостями, услужливо предлагая Лафит Ротшильд — красное вино бордоского типа из Франции, округа Медок. Взгляд его остается холодным, безэмоциональным, сканирующим, но встретившись им с маленьким графом, в глазах заплясали алые блики, а губы растянулись в довольной усмешке. Отчего-то сердце, пропустив удар, зашлось бешеным ритмом, отбивая бесконечную дробь о хрупкие ребра. Мальчик сухо сглотнул, чуть качнувшись вперед, и плотно сомкнул веки, отгоняя наваждение. Он почувствовал, как на его плечо опустилась чья-то тяжелая кисть и слегка встряхнула. — О, простите граф, с вами все в порядке? — в голосе Адорета Гарда сквозит неприкрытая насмешка. Придя в себя от столь неподобающего обращения, Сиэль коротко цокнул, небрежно скидывая затянутую в светлую замшевую перчатку руку мужчины. Избавиться от его навязчивого общества стало первоочередной задачей и, не найдя ничего лучше, граф простился, отметив среди гостей вполне привлекательную, одиноко стоящую в стороне леди. Под этим определением значилось вовсе не общепринятое понятие женской красоты. Безусловно, кожа ее была тонка и бледна, фигура хрупка, но мальчику приглянулся, прежде всего, рост, немного превышающий его собственный. Даже на каблуке этот существенный недостаток выделял его среди всех собравшихся, что несомненно досаждало юному дворянину. — Не окажите ли мне честь? Щеки той зарделись. Улыбнувшись и припустив ресницы, девушка вложила слегка подрагивающие пальцы в протянутую ладонь, позволив вовлечь себя в танец. Браво, Себастьян! Дворецкому в который раз удалось совершить непостижимое. Мальчик двигался легко и изящно, ни чуть не уступая в мастерстве своей партнерше. При более близком рассмотрении ее лицо, что поначалу казалось затуманенному алкоголем взгляду почти кукольным, утратило былую привлекательность. Белизна искусственна — на щеках с осыпавшийся пудрой проступал естественный, не самый благородный оттенок, а блестящие глаза окаймляли темные круги, выдавая утомленность. Чувствуя себя более чем не комфортно, оказавшись к кому-то так близко, Сиэль пытался отвлечься, оглядывая то мелькающие картины, то витиеватый узор на тяжелых портьерах, то… Мальчик чуть было не остановил танец, заметив пристальный хищный взгляд ярко горящих демонических глаз. Комната словно вмиг погрузилась во тьму, из которой выткалась высокая фигура, обретая резкость и законченность черт не сразу — постепенно. Он моргнул два раза, моля мираж исчезнуть, но ничего подобного не произошло. Вместо этого, тонкие, четко очерченные губы его дворецкого дрогнули и растянулись, оголяя белоснежные клыки. Страх обвил холодной змеей, опутавшей своими кольцами окаменевшее, маленькое тело. Печать контракта болезненно пульсировала, а глубокий, низкий смех и вкрадчивый шепот, раздавшийся у самого уха, заставили гордого графа непроизвольно вздрогнуть. — Вы принадлежите лишь мне… Чужое дыхание обдало могильным холодом. Длинные пальцы, увенчанные острыми когтями, скользнули вдоль ряда вычурных пуговиц и сжались на подбородке. Внизу живота словно скрутились огненные плети. Сиэль зажмурился, из последних сил пытаясь зацепиться за тонкий край реальности, не поддаться сумрачной тени — своему палачу, своей привычке и пагубной, греховной страсти. Теперь они оба, — граф и его утративший человеческий облик дворецкий, — вальсировали в этом опасном танце, вернее, чем суть и глубже погружаясь в симфонию объявшей их тьмы. Пока в глазах голубых арктический лед не померкнет, пока из легких не вырвется последний предсмертный хрип… Пока… А до тех пор… Музыка стихла и Сиэль отшатнулся от леди, что прижалась к нему во время танца непозволительно близко. Она растерянно подалась вперед, хлопая белесыми ресницами, желая узнать, что же случилось, но мальчик, сославшись на утомление и чуть склонив голову в благодарность, оставил ее. Заглаживая оплошность в танце безупречностью манер и галантным поведением, граф словно в тумане наблюдал за вышколенными, невероятно точными жестами своего дворецкого, любезно обслуживающего гостей наравне с другими слугами. Последние же на его фоне выглядели настолько неуклюже, что пресыщенные господа небрежно отмахивались от них, словно от мух, подзывая к себе лишь предельно обходительного и педантичного Себастьяна. Если бы не крепкая трость, ноги давно предательски подкосились, и Сиэль, более не расположенный утруждать себя излишними телодвижениями, возложил всю ответственность на него, выскользнув из залы.

***

Холодная луна взошла высоко, когда территорию поместья покинул последний экипаж. Массивная двустворчатая дверь, скрипнув, захлопнулась, снизошла тишина, а пламя множества свечей всколыхнулось и вмиг потухло. Граф неподвижно застыл, вглядываясь в обступившую сплошным кольцом темноту, и, пошатнувшись, наконец позволил себе облокотиться обо что-то, верно принявшее его вес. — Мой юный господин, в вашем возрасте не следовало бы злоупотреблять напитками такого рода. Слуга, вошедший меньше минуты назад, сейчас был за его спиной, предотвращая неминуемое рушение. Не дождавшись ответа, он легко подхватил хрупкое тело, увлекая в спальню, шагая по-кошачьи мягкой поступью — вкрадчиво, почти бесшумно. Вцепившись трогательно-маленькими пальчиками в лацкан черного фрака, Сиэль доверчиво уткнулся носом в ровно вздымающуюся грудь дворецкого, вызвав у того умильную улыбку. Убрать все подальше, запереть на замок, а ключ желательно проглотить. Лишь с самыми близкими иногда можно позволить себе на дюйм сдвинуть железную маску. Шорох дорогих шелковых тканей, и граф почувствовал под собой мягкую перину, провалившись, утонув в ней. Пальцы никак не хотели выпускать форму слуги и, безвольно соскользнув, впились в жестко накрахмаленную манишку белоснежной фрачной рубашки, не позволяя тому отстраниться, уйти, оставить в стылой вечности тьмы и тоски одного. Себастьян не сопротивлялся, безмолвие хранил, склонившись к господину и подмечая, как помутневший, расфокусированный взгляд не скрытого повязкой глаза, изучающе блуждает по его лицу. Он почувствовал, как кончик носа робко и неуверенно трется о его шею и, поведя головой немного вниз и назад, чтобы щека скользнула по щеке, чуть отстранился. Демон взял ладошку мальчика, такую узкую и маленькую, и осторожно прижался губами к костяшкам пальцев, проведя между ними острым языком. Был его голод неутолим… Вопрошающе изумленный, испуганный взгляд юного графа, резко выдернувшего свою цепенеющую кисть, чуть поумерил пыл вышедшего из-под контроля демона в теле слуги. — Пожалуйста, отдыхайте. Я подам вам теплого молока с медом и подготовлю вас ко сну, — низкий, чуть хриплый голос, с досады прокушенная клыком тонкая кожица на бледных губах. Этот слаженный механизм, иллюзия, обладающая почтенным, уравновешенным нравом и манерами, трескается, осыпается, искалеченной птицей падает к ногам маленького графа. Он не жалеет и не страшится, не тешит себя бесплотными надеждами. Сиэль ни за что не забудет те черные, кривые и когтистые руки, вытянувшие его из пучины отчаяния, не забудет то, что послужит достойной платой этому существу, ставшему единственным, самым близким и необходимым. Он — создатель его хрупкого маленького мира, спасший оскверненную душу когда-то, он же сомнет ее прах, заберет, развеет туман заблуждений и самообмана… А до тех пор…