Бледные руки актера

Мальчик свободно выдохнул и поднялся, когда закрылась дверь. Окружающее пространство плыло вокруг него, меркло, терялось в фокусе. Проведя ладонью, что еще хранила память столь чуждой, откровенной ласки по горящему лицу, он зацепил повязку, срывая ее, и помотал головой, чтобы длинная челка разметалась, даруя ясность зрения. Не помогло. Клейменный печатью договора глаз, встретившись с холодным воздухом, отозвался пульсирующей болью, словно глубокая ссадина спустя время после падения. Когда Сиэль был всего лишь обычным ребенком, слабые колени были разбиты часто. А он ходил по воскресеньям на мессу вместе с родителями и верил, что Врата Господни когда-нибудь примут его в мир, где нет ни болезней, ни печалей, ни воздыхания, лишь вечное ощущение непрестанного радования и блаженства. Темная, сотканная из абсолютного мрака тень появилась в комнате так бесшумно, словно для этого не требовалась дверь. Держа в одной руке серебряный поднос, а в другой — ажурный канделябр, она составила их на прикроватный столик, выпрямившись и замерев, то ли ожидая приказа, то ли упиваясь непривычным для графа состоянием. Мальчик, не сводя с дворецкого пытливого взгляда, безмолвно придвинулся к краю и, свесив тонкие ноги, коснулся холодного ковра. — Как крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть… — тихо проговорил мужчина, опускаясь на одно колено перед господином. — Вы остались довольны сегодняшним балом? Сиэль кивнул, смотря на Себастьяна сверху вниз. Если быть вернее, он был доволен его скоропостижным окончанием и собой, искусно продемонстрировавшим благородство манер обхождения в изысканном обществе, привитых демоном в самом начале исполнения новых, для них обоих, ролей. Он обучил его всему, что должен уметь и знать юный дворянин — стрельбе из огнестрельного оружия, наукам, танцам, языкам и верховой езде. Мальчик не успеет претворить в жизнь и часть полученного, ведь за все приходится платить. Рано или поздно… А до тех пор… Граф выпрямил спину, стараясь держать ее как можно ровнее, позволяя слуге переодеть себя. Затянутые в белоснежные перчатки пальцы обвили плотным кольцом маленькую стопу, ловко пробежались снизу вверх по худой голени и назад, освобождая из плена тонкой ткани гладкую кожу. Проделав то же во второй раз и не выпустив зажатую ими щиколотку, Себастьян вновь перешел границы дозволенного и, подняв лукавый взгляд на мальчика, неприемлемый для дворецкого, коснулся ее губами, продолжая оглаживать, скользя выше. — Я так вам неприятен… — с театральным сожалением пропел слуга, углядев в пронзительных глазах недоумение на грани с суеверным ужасом. — Приношу свои глубочайшие извинения. Юный господин, прошу, простите мою вольность. — Себа… Себастьян… — невнятно и лихорадочно прошептал граф одними губами. Оторопев от действий дворецкого, он замер, застыл каменным изваянием, опасливо попятившись. Не выгнал, не ударил, а сидел перед демоном, широко распахнув глаза и шумно глотая ртом воздух, словно растерянный, напуганный двоякой близостью мальчишка, а не гордый граф Фантомхайф — цепной пес Ее Величества. — Вы позволите мне… — слуга не договорил. Сиэль попытался встать, но, не удержав равновесие, опрокинулся навзничь, зашипев проклиная свое бессилие. Восприняв позорную оплошность своего господина, как последнее поползновение взять контроль над ситуацией, дворецкий, тихо посмеиваясь и поднявшись с колен, навис над ним, методично, отточено-четко пробегаясь пальцами вдоль ряда увесистых пуговиц, избавляя безвольно лежащее маленькое тело от длиннополого камзола, жилета и рубашки. Мальчик украдкой наблюдающий за неизменно спокойными, почти неживыми и, казалось, демонически совершенными чертами лица, заметил, как слуга принюхиваясь, словно хищный зверь, жадно втянул воздух, склонившись чуть ниже, чем нужно, раскрывая края рубашки. — Запах моей души… — неожиданно даже для самого себя произнес Сиэль, напористо, но так тихо, что мог уловить лишь исключительно острый слух его демона. — Каков он? — Человеку никогда не понять этого, мой господин, — отстранился дворецкий, чуть склонив голову. — Но ваше тело и ваша душа имеют схожий, изысканный и неповторимый аромат. — А я могу объяснить как пахнешь ты, — граф поднялся, упрямо смотря в алеющие, чуть прищуренные глаза, на радужке которых плясали и извивались огненные блики. — Розовой лозой, обвивающей стены поместья. — Для меня это честь, — мужчина потянул за край белоснежной рубашки, обнажая трогательно-хрупкие, вздрогнувшие от зябкого сквозняка плечи. — Верно этот запах вам приятен, не так ли, юный господин? Сиэль отвел взгляд, закусив губу, и, на ощупь найдя руки демона, заставил выпустить полностью открывшую его щуплую грудь ткань. С тихим шорохом она соскользнула до локтей, и мальчик глубоко вдохнул, набрав в легкие больше воздуха. — Господин? — тонкие брови взметнулись вверх с едва заметным удивлением. — Сними перчатки. — Слушаюсь. Подцепив зубами самый край тонкой, обтягивающей кисть атласной ткани, Себастьян повел головой вверх и чуть в сторону, ожидаемо обличая ту руку, кожу на которой бороздит затейливая пентаграмма. Та же участь постигла вторую перчатку, что он стягивал нарочито медленно, наблюдая реакцию юного графа. На территории поместья, да и за его пределами, он делал это так редко, исключительно по острой необходимости, что такой простой жест в его исполнении приобрел чрезмерно интимный характер. Дворецкий вновь выжидающе замер, проведя по верхней губе острым кончиком языка, а Сиэль с неподдельным интересом оглядывал его руки, те самые, что когда-то спасли его, только более человечные и на вид теплые, живые, красивые даже. Смертельно опасные, разрывающие плоть так легко, словно мягкий воск, с смачным хрустом ломающие кости, как сухие ветви. Их отточенные удары рассчитаны до последнего краткого, лаконично-строго движения, а ловкость не сравнима ни с чем, когда-либо виденным мальчиком, обретшим в их плену абсолютную защиту от всего, кроме… А до тех пор… Граф робко потянулся к ним, нуждаясь в них, желая ощутить тепло, и, осмелев, прислонил к себе, туда, где за клеткой тонких ребер отчаянно рвалось наружу маленькое сердце. Веки сами собой смыкаются, когда длинные пальцы самовольно ведут незримую линию до худых выпирающих ключиц, обводят их, невесомо оглаживают плечи и шею, чуть царапая ногтями, прежде чем вновь скользнуть вниз. Эти странные, не такие бытовые как обычно касания, вызвали в теле слабую дрожь. Оно вдруг стало чувствовать по-иному, слишком ярко, и непроизвольно выгибалось навстречу чужим рукам, замирающим иногда там, где особенно приятно. Непреодолимо хотелось поддаться вперед, доверчиво прижаться к слуге — иначе, не как обычно, самому себе противясь. Но нет, гордость не позволит. Только бы держать спину осанистее, словно во время утреннего будуара, следить за сбившемся дыханием, и, перед тем, как прервать, напомнить слуге его место, еще совсем чуть-чуть впитать, насладиться. Этот калейдоскоп новых чувств, эти реакции не позволяют опомниться, а низ живота вдруг сводит невыносимым томлением, жаром, тяжестью, когда демон приблизился и коснулся носом шеи, чуть придерживая его подбородок пальцами. Он принюхался, вбирая воздух более жадно и шумно, провел кончиком языка выше, оставив влажную дорожку и… резко отстранился, сделав шаг назад. Сиэль, отчего-то сжавший лакированный край кровати, распахнул глаза, взглянув на отступившего дворецкого удивленно, с непониманием. В лице ни единой лишней эмоции, а не скрытые тканью пальцы, что управлялись со столовым серебром не менее искусно, чем с оставленным на распутье, отзывчивым телом, вновь потянулись к перчаткам. Вопреки здравому смыслу и предрассудкам, напряжение в паху никуда не ушло, напротив, болезненно усилилось. Граф мог строить лишь догадки, к чему приводят столь откровенные касания и почему тело реагирует так на близость взрослого мужчины, но услужливое воображение невольно опередило их, обратив мысль в ужасные картины. Ничто так не обескураживает порок, как сознание, что он угадан и что по нему уже раздался смех. Короткий, режущий слух, он спорхнул с губ мальчика, заставив Себастьяна изогнуть в немом вопросе изящные тонкие брови. Упоение, с которым он оглаживал худое юношеское тело, такие человечные эмоции, отразившиеся в зеркале его лица сейчас, подогрели интерес первооткрывателя, теперь сжигающий изнутри все барьеры. Вновь смешок. Тише. Демон одергивал себя, не желая запятнать, заразить пороком свою исключительную, трепетно взращиваемую и оберегаемую душу, но просчитался, где-то допустил оплошность, греховным помыслам позволив ей поддаться и сорвавшись сам. Как недостойно… — Сними одежду, Себастьян. — Господин… — Это приказ! — вновь голос полнится привычным холодным, надменным тоном. — Согласно своим принципам и нашему контракту ты не можешь ослушаться его. — Так тому и быть… — усмехнулся мужчина, склонившись в повиновении. Дворецкий редко спешил приступая к исполнению приказа, прихоти, — как будет угодно; смакуя и растягивая, с превеликим наслаждением проверяя на прочность терпение своего господина. Стоя пред ним покорным изваянием, он ослабил узел галстука, медленно расширяя петлю, и, вскинув голову, отметил, как ярко заалели чуть пухлые щечки юного графа, а жилка, пульсирующая под тонкой молочно-белой кожей, забилась с удвоенной скоростью. Черная лента, соскользнув с изящной шеи и совершив свой короткий полет, беззвучно коснулась пола. Ловкие длинные пальцы переместились на ряд маленьких пуговиц фрачной жилетки, так же нарочито медленно высвобождая их из узко прорезанных петель. Парча вместе с фраком отправились следом, и слуга замер, спокойно глядя в глаза мальчику, словно даруя возможность пресечь свои действия, вернуть назад слова, брошенные столь необдуманно. Упрямо сжатая линия губ, взгляд прямотой и вызовом исполненный — напоминание, что юный граф не отступает. Пав так низко, попавшись в эти сети, он будет продолжать вести игру до последнего отчаянного хода, до последнего судорожного вдоха, до последнего… А до тех пор… Он нервно сглотнул, увлеченно наблюдая, как дворецкий расстегивает пуговицы на венских манжетах, выправляет из завышенных брюк края накрахмаленной рубашки и, вновь пробегаясь пальцами сверху вниз, раскрывает батист. Чуть прогнувшись в спине, сведя крылья лопаток, мужчина позволил тонкой хлопковой ткани соскользнуть вниз, повторив участь своих предшественников. Тени, что отбрасывало подрагивающее в канделябре пламя, мягко легли на выхваченный из сумрака торс, очертили рельеф, широкие острые плечи, худые четкие ключицы и впадинку между ними. Сиэль, словно не замечая ничего более, продолжал утолять свой неподдельный интерес, но когда пальцы слуги, в сторону туфли незаметно отставившего, легли на однобортную застежку брюк, затаил дыхание, борясь с одолевающим желанием прекратить этот спектакль или отвернуться, хотя бы. Почти панический страх, вдруг вступивший в противоречие с нездоровым, постыдным любопытством, заставил старательно делать вид, что происходящее его никоим образом не занимает, а приказ был отдан с целью проверить, действительно ли на все способен хваленый слуга. Замести следы. Спрятать глаза и пылающие жаром щеки, отвлекшись на плачущий воск в свечах, презрительно хмыкнуть, зачем-то еще раз украдкой подсмотрев, а после выгнать, свалиться, судорожно стиснуть смятую под пальцами простынь, приводя мысли в порядок. Да какой в этом смысл? Обличить. Так неосмотрительно собственной маски лишившись, утянуть и его заодно — застывшую, безупречную, отвратительную донельзя. Опровергнуть. Докопаться до сути, в глубине, без игры. Углядеть хоть малейший изъян, брешь, прорех в образе его совершенном. Переступив через униформу дворецкого, верным псом обвившую ноги, мужчина расправил плечи. Он стоял неподвижно, смотря на юного господина сверху вниз и, сощурив глаза, ехидно приподнял уголки тонких губ, откровенно потешаясь над ним. Оглядев из-под растрепанной челки словно выточенное из белого мрамора обнаженное тело, в пропорциях исключительно совершенное, гармоничное и изящное, Сиэль затаил дыхание. Оно не такое, как у него самого, не такое, как у видимых ему людей. Впору было бы признать — сравнивать особо не с чем. Мальчик только единожды видел дамские панталоны, когда леди Элизабет неудачно споткнулась, шумно влетев в кабинет графа цветастым ворохом оборок, локонов, рюшей и ленточек. Взгляд невольно скользнул ниже и тут же стыдливо обратился в сторону. Недвусмысленное возбуждение показалось пугающе большим. Тишина, нарушаемая гулкой, отчаянной дробью, превратилась в самый страшный звук на земле. Разбить ее не удалось бы. В горле застрял комок, неизбежно превративший любую речь в недопустимое, бессвязное бормотание, словно и не его вовсе. Мерно горящие свечи всколыхнулись от резкого колебания воздуха. Огоньки дернулись один раз, второй — чуть сильнее, и угасли. Призрачные струйки дыма плавно потянулись к потолку. Черный занавес окутал пространство, прорезаемый тревожным мерцанием лунного лика. Там, где мгновение назад сияли узкие щели хищно вытянувшихся зрачков, подступил густой мрак. Он словно обнимал крепко, баюкал, отмеряя секунды до неизбежной гибели, скользил по дрожащим векам, скулам и щекам, невесомо оглаживая кожу подобно бережливым рукам дворецкого. Мальчик не боится тьмы. Он ее покровитель. Миниатюрный король этой реальности. По его велению решатся многие судьбы. По его велению свершится месть. По его… А до тех пор… Бесплотные, сотканные из холодного воздуха бледные руки, приобрели слабое тепло, четкие очертания и законченность линий. Они очаровывали собственной песней, различимой лишь Сиэлю — темной, удушающей, полной безнадежности. Совращали сознание, отнимали его у себя по частям, обещая взамен зыбкую грань между Адом и Раем. Затягивали все глубже. Кровать чуть прогнулась, но остатки гордости не позволяли шелохнуться. Губы, тронутые слабой улыбкой, касаются шейных позвонков, а эти грязные руки — руки, что по локоть испачканы в черной крови — обхватывают поперек талии, проводят по линии ребер, четко очерченных в тот момент, когда щуплая грудь приподнимается в судорожном дыхании. Ловкие пальцы скользнули вниз слишком резко и, настойчиво исследуя внутреннюю сторону бедер, заставили безотчетно раскрыться навстречу. — Мой юный господин… Достаточно. Это все, что граф желал увидеть и узнать. Пора воззвать к благоразумию. Разрушить этот иллюзорный театр теней, лунного света сквозь ресницы и рук, самовольно забравшихся под кромку коротеньких брюк. Оборвать нити, управляющие его разумом и маленьким телом, словно шарнирной куклой. Перехватить запястье слуги, оттолкнуть, выкрикнуть в приступе оборонительного гнева: «Что ты себе позволяешь?!» Но марионетка позабыла, что она — кукловод. Попалась легковерно в дьявольские сети. Опустила стеклянные глаза, когда приоткрывшийся рот был зажат бледной кистью дворецкого, так и не проронив спасительных слов. — О, мой господин… — клыки чуть царапнули кожу на шее, а длинный острый язык очертил алые полосы, загладив провинность, мешая боль с неясным вожделением. — Что же вы предпримите, если ваши приказы сегодня не будут услышаны? — Себа… — пальцы впились сильнее, сжав челюсть до хруста, надавили, заставив откинуть голову назад. Тихий смех у самого уха и дыхание, такое по-человечески теплое, глубокое, но спокойное. Он так искусно влился в свою роль, что с предельной точностью скопировал и его. Все внутри должно бы бить тревогу, неистово сжиматься от страха, сгорать от отвращения, но отчего-то на душе спокойнее, чем когда-либо. На запятнанной, алчной, тщеславной, зараженной зерном порока, выбравшей свой прямой, как луч, путь, душе маленького графа с фарфоровым лицом. Он подчинился добровольно, прислушиваясь к новым ощущениям, когда рука его демона через ткань сжала напряженный член. Задышал рвано, безотчетно толкнувшись в ладонь и прикусил фалангу пальца слуги, наконец ослабившего хватку. Смысла нет ни в добре, ни во зле, ни в морали, ни в нравственности, когда дворецкий тянет на себя безвольно обмякшее тело, срывает одежду с треском по швам, тихо вливает яд в уши мальчика, очерчивая языком их контур. Сиэль стыдливо не запрещает себе вжаться спиной в крепкий торс, вздрагивает только, чувствуя жар упирающейся в него плоти. — Вам страшно, юный господин? — мужчина отнял ото рта руку и провел ею вниз, повторив изгиб напрягшейся шеи. — Нет! — выкрикнул граф с достоинством, с каким возможно при сбитом дыхании. Трепещущие пальчики сжали ладонь слуги и чуть отвели в сторону. Вновь тихий смех, и Себастьян смыкает маленькие острые клыки на тонкой коже, смакуя только ему ведомый вкус лучшей души, вместившей столько скверны и порока, сколько не утратившей чистоты и благородства. Теперь он знает это точно. Сильная личность, жаждущая свободы, борьбы, действия — таков его юный господин под ворохом изживших себя предрассудков. Породистый пес, способный любого врага затоптать. Титулованный дворянин, состоящий на службе у старухи, чья мораль и добродетель явились весьма кровавыми инструментами власти, даровавшими Великобритании статус мирового лидера во всем. Как он прекрасен в своем безумии, в своем сумасбродстве. Как прекрасно его неокрепшее, болезненное тело, не утратившее трогательной угловатости, и изгибы, что в силу возраста столь женственны и изящны. Треск с которым эта ледяная оглобля благопристойности разлетается в мелкие щепки, навеки освобождая из своих пут так долго нежившегося в ней пленника — музыка для ушей демона. Мальчик сам развернулся к нему лицом, забравшись на кровать с ногами, не в силах выносить более томление, собравшееся в паху пульсирующим сгустком. Взгляд доверчив и открыт, все еще алкоголем замутнен, а кончики маленьких тонких пальчиков осторожно обводят точеные скулы и острые, почти прорывающие белую кожу ключицы, изучают. Он заглядывает в глаза дворецкому, даруя невесомые, неумелые, робкие прикосновения, подмечая краем померкшего сознания плещущиеся в них пурпурные искры. Резко втягивает воздух через нос и закусывает нижнюю губу, когда длинные черные ногти царапают самый низ впалого, беззащитного живота. Руки мужчины смыкаются кольцом за спиной графа, притягивают к себе, приподнимают так, чтобы соприкосновение тел было невероятно плотным. Они скользят вдоль позвоночника, обводят крылья лопаток, зарываются в волосы, перебирают их, пропуская сквозь пальцы тонкие пряди, придерживают его маленькое тело, заставляя схватиться за широкие плечи и откинуть голову, прогнувшись в пояснице. Язык тут же очерчивает бьющуюся жилку на шее, отслеживая пульс, жадно припадает к ней, а губы втягивают тонкую кожу, оставляя алеющий след. Шелест простыней, и мальчик потерял дыхание. Зажмурил глаза, виском вжавшись в пуховые подушки. Холодные губы касаются запястья так осторожно, словно тончайшего цветка стеклянного; целуют тыльную сторону ладони, каждый пальчик и, не встретив ни единого жеста к сопротивлению, становятся настойчивее. Влажный язык мучительно медленно, растягивая каждое прикосновение на вечность, добирается до локтевого сгиба, замирает там перед тем, как провести волнистую линию до острого плеча и шеи, особенно чувствительной к ласкам. — Не отпускай… Не отпускай мою руку, Себастьян! Пальцы сплетаются, и Сиэль вздрагивает, слыша вкрадчивый, чуть хриплый голос. — Где бы вы ни были, я всегда буду с вами… До самого конца… Верно. Граф никогда не усомнился бы в этом. Если игра покажется проигранной, и даже если потеряет всякий смысл, демон последует за ним куда угодно, ни за что не оставит его, укроет, убережет, защитит. И когда придет время, что сквозь пальцы водой утекает, когда прозвенит последний колокол, Сиэль умрет лишь для него, умрет, как душа, которую он жаждет… А до тех пор… Язык скользит между губ мальчика, обводит контур, призывая впустить, открыться, забыть о тягостных думах. От уголка к уголку, чуть надавливая и замирая. Слуга теряет терпение совсем скоро, впивается жадно, срывая тонкую кожицу до капель крови и тут же собирая их. Он упивается прерывистым дыханием, что обдает лицо, запахом исключительной души, наконец готовой добровольно отдаться ему всецело и без остатка. Облизывается, оглядывая спокойным взглядом пунцовые щеки, излом тонких бровей и полуприкрытые глаза, утратившие всякую осмысленность. Живот напрягаясь, втягивается, рот приоткрывается в неслышном стоне, руки беспорядочно сминают шелковые простыни, когда дворецкий спускается ниже, сочтя видимо, что впервые познавший близость граф готов на более искушенную ласку. Длинные, поразительно ловкие пальцы обводят косточки бедер, а губы — прохладные и мягкие — следом повторяют пройденный ими путь. Демон отстраняется, чтобы разомкнуть плотно стиснутые острые колени, ведет по ним языком. Сиэль сжимает их сильнее, отчего-то оробевший, смущенный собственной наготой и открытостью перед своим дворецким; даже желает прикрыться рукою, позабыв, сколько раз за эти чертовы четыре года верный слуга омывал его тело во всех местах. Но нет, гордость не позволит. Ум графа еще жил, и он, быть может, смеялся в нем, пугаясь и не понимая, что сердце бьется, душа дышит, но все же что-то безвозвратно дало сбой. Только бы обреченно зарыться пылающим лицом в подушки, чтобы не обличить свои помыслы, поддаться, вверяя себя умелым рукам. Выпустить глухой стон, не в силах больше прятать за сжатыми зубами, когда чужие пальцы пробегают вдоль его плоти и оглаживают головку, снимая мучительное напряжение. Мальчик боится одного — упасть в его глазах; боится, что перестанет быть для демона исключительным и самым важным. Он снова и снова будет низвергаться во тьму, гнуться, продираясь сквозь колючие тернии, но не сломается. Только не перед ним! Ни за что! — Эта душа которой я хочу овладеть… — произносит мужчина, опустив тембр голоса на октаву ниже; медленно склоняет голову набок, к плечу, приподняв в улыбке уголок рта, а Сиэль ловит каждое движение, внемлет, вколачивает в сердце, запоминает. — Но без вашего тела она ничего не значит. Вы нужны мне весь… — Себастьян… — стонет прерывисто, словно теряет последние остатки воздуха, задыхается в смятую простынь. Завлекая в даль порочного безумия, отравляя, словно опий, разрывая единственную тонкую нить, связывающую с реальностью, светом и истиной, демон ведет острым кончиком языка по внутренней стороне худых бедер и, чуть отстранившись, проводит им по своим губам, оставляя влажный блик. Впивается жадным взглядом в пылающее от новизны ощущений тело, оглядывает бледную кожу, что кажется фарфоровой в россыпи лунного света, ловит исступленные вздохи. К черту морали, законы, запреты. Он ни за что не пожелает повернуть время вспять. Цепь контракта — единственное, во что верует юный граф. Себастьян Михаэлис — единственный, кто не даст оступиться павшему когда-то в пропасть. Тот, кто укажет путь в непроглядной тьме. Тот, кто проведет через свет, что до боли слепит глаза. Остальное не имеет значения. Не жалея позвоночника, изогнулась узкая, такая осанистая в обществе посторонних спина, когда губы слуги накрывшие его пульсирующую маленькую плоть, сомкнулись у основания. Язык повторяет очертание выступающей вены, несколько тонких прядей непослушно выбились, падая на горящие алым глаза. Крепко сцепленные пальцы размыкаются на мгновение, и фамильный перстень летит в сторону, медным звоном ударившись об пол. Это кольцо не станет свидетелем, решил мальчик на последнем обрывке сознания, перед тем, как душа его словно покинула тело и устремилась в самые жаркие глубины Ада, мчась по бесконечным ступеням каждого из девяти кругов. Он не смог терпеть более, толкнулся вперед, безуспешно пытаясь приподняться на локтях, но обрушился, сотрясаемый крупной дрожью. Настойчивые круговые движения длинного языка заставили вскрикнуть и стыдливо зажать себе рот рукой, вцепиться зубами в попытке сдержать новый стон, проглотить, заглушить хотя бы. Себастьян поднял на него взгляд, облизываясь, алчно впитывая каждое движение своего господина, столь неосмотрительно искушающего трогательным румянцем щек и трепетом смеженных век. Он чуть отстранился и коснулся своих губ двумя пальцами, развел их, медленно очерчивая языком, словно они сладкие. Юный граф, подглядывая из-под опущенных ресниц, заерзал, пытаясь вновь свести колени; сжался, чувствуя себя особенно уязвимым, когда дворецкий надавил на узкое колечко мышц. Взмокшая челка, растрепавшись, закрывает густо окрашенное смущением лицо, и он задыхается, поджимает пальцы ног, сминая скользкий шелк так сильно, что костяшки побелели. Все его маленькое неокрепшее тело содрогается, балансируя на грани не утихающей тянущей боли и наслаждения, от открытости перед своим слугой и возбуждения. Сиэль не может лежать податливо и спокойно более, извивается, шипит, сводит тонкие брови, то ли моля не прекращать движение пальцев внутри, то ли в жалкой попытке стать от них свободным. Они замирали иногда, позволяя привыкнуть, давили на какое-то очень чувствительное место, а широкая ладонь снова сжимала, мягко скользила вверх-вниз, оглаживала, чередуя касания влажного быстрого языка. В глазах потемнело. Дыхание оборвалось. Мальчик выгибается в последний раз и обмякает в смертельно сильных руках, хватая ртом воздух с шумом и свистом. Впадает в беспамятство на мгновение, перед тем, как лицо вновь обретает надменное выражение, пытается по крайней мере, а щуплая грудь вздымается и опадает уже менее рьяно. Сиэль отползает назад, сводит ноги, но его бесцеремонно подтягивают к себе, приподнимая их под острыми коленками. Маленькие кулачки настойчиво упираются в грудь демону, но их отводят, вжимая в шелк простыней. Попытка затрепыхаться, вернуть на место сброшенную маску оказалась тщетна. Пальцы нуждаются в его тепле, цепляются за него, как за последний якорь, что удерживает создание на этом свете, находят его, благодарно поддаются, крепко сцепливаются и переплетаются — не разорвать. Поджарое гибкое тело вжимает в кровать, сильнее толкнувшись бедрами, запрещая двигаться, а нервы и чувства вновь обострены, внизу живота незамедлительно разливается сладкая истома, поднимаясь все выше. Влажные губы скользят по шее, руша сознание на неровные осколки, доводя до исступленного безумия, кровь приливает в то место, где смыкаются маленькие клыки. Укусы его болезненны, но мальчик примет боли сколько потребуется, упьется ею, идя через бездну греховности, прочувствовав порок. Ему мало. Он отдаст с душой всю боль своей жизни, вросшую корнями в сердце так глубоко. Но до тех пор она переполняет, льется через край, кипит в нем, умоляя демона сделать это быстрее. Это случится совсем скоро. Граф не успеет. Не успеет так много… Он научил его всему что должен уметь и знать юный дворянин. Всему, кроме любви. И Сиэль учится сам. Тянется к ней неумело, позабыв о ненависти на один драгоценный миг, пропускает через себя и терпит боль, сцепив зубы, чтобы быть с любовью последней ближе, еще ближе, до помешательства, вобрать, слиться, отдать ей без остатка всего себя. Но отдает ни ей, а тьме — демону в услужении, своему палачу, прекрасному снаружи и прогнившему внутри. Нет. Граф так не считает. Он искал в нем недостатки слишком тщательно и долго. Безуспешно. Злился. Нет, он был в ярости. Резкий взмах, и хрупкая маленькая кисть вновь и вновь оставляла алеющий след на бледной щеке. Полуденный «Эрл Грей» с ароматом бергамота вновь выплеснут на безупречно отглаженную и накрахмаленную униформу дворецкого. Пущенный мальчиком дротик, что летел к указанной цели, со свистом рассекая воздух, вновь был остановлен ловкими пальцами в пол дюйма от идеального лица. Себастьян в ответ на все улыбался мягко и снисходительно, самым краем тонких губ, склонялся в изящном поклоне низко, как к гильотине, приложив раскрытую ладонь к своей бессердечной груди, покидал комнату, но оставался незримо рядом. В каждой бронзовой статуэтке, в солнечном блике на лакированной поверхности мебели, в каждом витиеватом узоре на коврах и портьерах. Везде. Сиэль хватался за голову, словно силясь расколоть, повторял про себя: «Не человек, маска, иллюзия», — не помогало. Сбивал тростью чайные розы в саду, ударяя со всей доступной его маленькому телу силой, а капли росы брызгами разлетались в разные стороны. — Я дарую вам высшее наслаждение, доступное человеку, мой господин… — шумно выдохнул демон. Голос низкий, хриплый, дрожит едва ли. — Но при вашей неопытности без боли постичь его невозможно. — Чем больнее, тем лучше, — мальчик непреклонен. Смотрит упрямо в вертикальные зрачки, сжимает руку слуги сильнее в тонких холодных пальцах. — Заклейми эту ночь в моей памяти. — Как пожелаете… Сердце сжимается и трепещет в томительном ожидании, но чего именно, граф представляет слабо. Донельзя напрягает скулы, когда чувствует, что сцепленные пальцы разомкнулись, и руки дворецкого обхватывают его бедра, сжимают, вгоняют ногти в нетронутую кожу. Зажмурился, как мог сильнее, до прыгающих под веками цветных пятен, волн, диагоналей, но от резкого проникновения глухо закричал, широко распахнув глаза. Себастьян вторгается беспощадно, одним движением забрав по праву все, что оставалось в неприкосновенной чистоте, раздирая, преодолевая внутреннее сопротивление — подростковое тело слишком миниатюрное и хрупкое, не готово принять его. Замирает, не войдя до конца, выжидает, когда тугие мышцы поддадутся. Он восхищен мальчиком. Своим маленьким лордом. Мучением выжженным путь прямой избравшим. Прекрасным цветком, возрожденным из пепла и грязи, феникс — не иначе. Его душа совершенна. Податливая, словно воск — лепи, взращивай, учи, добавь специй по вкусу — остроты, горечи, сладости. Она примет все. А он — демон, однажды павший столь низко, чтобы прислуживать избалованному ребенку как дворецкий, обязуемый блюсти договор, причинить ей боли не может. Без того ее слишком много в этом совсем не оформившемся еще, слабом, неокрепшем теле. И сейчас, когда тонкая струйка крови скрылась в складках смятой простыни, а маленькие кулачки сжимаются так, что на бледной коже от ногтей проступят алые дуги, Себастьян, поддавшись странному порыву, ловит пересохшие губы, едва касаясь, проводит рукой по прилипшим к измученному лицу волосам, призывает расслабиться, раскрыться. Алмаз лучшей огранки. Самый ценный в коллекции. Трепетно взращиваемый и оберегаемый. Пагубно любимый. Связавший саму тьму по рукам и ногам. Связавший с ней свою исключительную душу. Впавший в искушение. Позволивший причинить себе смерть. Вот же глупец, право слово… Боль пронзает все нутро, исходит от низов спины, течет вверх по позвоночнику, воспевает, грызет тело, но мальчик не плачет, лишь выпускает сдавленный полувскрик-полухрип, — всему виной неосторожное движение. Из острой, нестерпимой, она переросла в тягучую, изматывающую. Внутри все горело, кричал каждый нерв, но он терпит, до крови закусив губу, ожидая избавления от мук, безоговорочно веря в обещанное — демон никогда не обманет. Тяжелый воздух покидает легкие с прерывистым свистом. Оперевшись руками на постель, мужчина толкнулся вперед, изменив угол проникновения, заполняя собой постепенно и, почувствовав, что направление выбрано верно, повторил настойчивее, требовательнее. Резкое, но не грубое движение узких бедер заставило впиться в собственное запястье зубами, оставив алый круговой след. Складка между тонких бровей сделалась глубже, дрожь нахлынула волною, когда Себастьян, задел какую-то точку внутри, отчего боль сошла на периферию сознания, затмилась нарастающим с арифметической прогрессией странным чувством. Из холода, что пронизывал, словно ветер бушующий с Темзы, бросило в жар. Он огненным вьюном узловато и цепко оплел маленькое тело тонкими веточками, пустил корни глубоко в безрассудно проданную душу, разрывал ее на части. Надломленный стон мешается с шелестом ткани, тонкие пальцы, вспорхнувши робкими птицами, безотчетно сжимают черные, как вороново крыло, волосы. Дыхание вырывается из груди с хрипом, а тело взмокает, извивается на сбившихся простынях, молит о пощаде, растеряв хваленую выдержку, позабыв о гордости и благородстве. Сиэль сам поддается вперед, ненасытно и алчно желая принять до конца — этого мало, демон может даровать большее, гораздо большее. Раскрыть вечность чистого наслаждения. Впустить в себя. Владеть ей. Дотянуться руками до звезд. Только ему — графу Фантомхайву, цепному псу Ее Величества Королевы Виктории, подвластна эта безграничная, непостижимая сила. Только он вправе пользоваться ей, управлять, распоряжаться. Только он смог дойти до той крайней грани, соединиться с тьмой душой и телом, когда как сердце бьется — сильное и полное — бьется так, как никогда еще не билось. Внутри все свело, скрутило каждую мышцу, боль вспыхнула вновь, отрезвляя, но не убавив решимости. Он жив, чувствует так остро, взлетает высоко-высоко, с тончайшего края реального мира в бездну бросается, глотает ртом воздух часто, а зубы сводит невыносимо. Более не может терпеть, выгибается дугой, вжимается ногами в узкие бедра, мечется, пытаясь зацепиться ослабшими пальчиками хоть за что-нибудь. — Не так быстро, мой юный господин… — мужчина отстранился резко, обвив плоть изнемогающего мальчика плотным кольцом из двух пальцев. Сдавил. — Прошу меня простить, но я, — ваш преданный слуга, не дам вам послабления. Сиэль желает возразить, но безнадежно — рот приоткрывается лишь в беззвучном жалобном стоне. Тонкие руки обхватывают шею дворецкого, пальцы безотчетно сцепляются в замок, когда он, приподняв трепещущее и такое маленькое по сравнению с ним тело, сажает на себя, делая толчки еще глубже, почти беспрепятственно. Прижимает, соприкасаясь каждым участком пылающей кожи ближе, теснее, шумно выдохнув в висок, а граф прогибает спину до хруста, чувствуя, как длинные пальцы добираются до затылка, чуть приподняв волосы у корней, скользят вниз, обводя каждый проступающий позвонок, еще ниже, сжимают до синяков худые бедра. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута назад, блаженная улыбка на бледных губах сменяется оскалом, а кончик острого языка проскальзывает между ними, обводит контур и быстро скрывается, оставляя влажный блик. Маска опасно накренилась и съехала почти с точеных черт его лица. Кем бы Себастьян ни был под ней, мальчик не страшится. Как бы не возжелал забыть хоть на мгновение, кому добровольно отдал душу и тело, пусть лучше вырвется наружу весь смрад и грязь его подлинной сущности, чем безупречная, услужливая, но столь горькая иллюзия. Ведь это все лишь то, что он хочет, чтобы Сиэль видел. То, что хочет, чтобы Сиэль думал, чувствовал, желал. И это тепло его тела — благодатное, настоящее, живое — такая же вышколенная ложь. Ведь на самом деле оно очень холодное, ледяное, так ведь? Человеку нужен человек. Но Сиэль полюбил не человека. Из всех людей он слепо выберет иллюзию, подобно взыскательным и пресыщенным представителям верхних слоев общества на балу, восхищенных красотой и грацией, мягким глубоким голосом и безупречностью манер. Им не известно, что скрывается за всем этим, не известно, что на самом деле таит в себе дьявольски хороший дворецкий, но угощения они примут лишь из его по локоть испачканных в крови рук, облаченных в белоснежный атлас. Знает лишь глупый мальчишка. Знает, но все равно стремительно падает в пропасть. Думал ли он заполучив безграничную силу и власть, что сам не впадет в искушение? Думал ли он, затевая игру с самой тьмой, что не попадется в хитросплетенные сети? В этот раз он не смог просчитать все ходы наперед. Ах, как жаль. Какой наивный ребенок… Ноги мальчика обвивают торс слуги, когда тот, обхватив за пояс сильнее, прижал к своему гибкому жилистому телу. Объятия крепкие, до хруста костей, до оборванного крика — так горячо, так безумно ощущать неконтролируемое давление внутри себя. Приоткрытые губы бессвязно что-то шепчут, стараются поймать раскалившийся воздух, но его не хватает на звук. Ногти царапают плечи и спину, оставляют багряные полосы, словно в отместку за причиненную боль, все еще разрывающую, тянущую, но такую неважную — слишком хорошо, точно дьявольски. Кожа влажная, испариной покрытая — онемевшие пальцы соскальзывают, но, не оставляя попыток схватиться за что-нибудь, находят и обвивают резную деревянную опору, утопают в бархате тяжелого полога, вцепляются со всей силы. Только бы не потерять ощущение реальности, запомнить так, как тот день, когда цепь контракта связала мальчика и демона нерушимыми узами. Толчки стали реже, медленнее, вновь не позволяя достигнуть пика. Сиэль шипит разъяренно, изнемогая, опускается до предела, стыдливо протискивает руку между двух тел, касаясь себя сам. Комната перевернулась так, словно сила притяжения направление поменяла резко. Из перины вылетели клубы перьев, подушки отшвырнуло в стороны, и перед тем, как болезненно вскрикнуть, ударившись лопатками о лакированную спинку кровати, граф видит стеклянные, почти дикие, горящие рубиновым мерцанием глаза. — Ну что за нетерпеливый ребенок… — дворецкий вздохнул наиграно и, мягко улыбнувшись, провел костяшками по гладкой щеке своего господина. — Себастьян, я при… — тонкий длинный палец прижался к губам, заставив замолчать. Граф порывался сказать что-то еще, возмутиться, но умолк, сползая на постель и судорожно глотая воздух, словно рыба. Он издевается, он специально издевается. Переворачивает ослабшее тело так медленно, скользит раскрытой ладонью вниз по животу мучительно, оглаживает бедра, припадает губами куда-то между острых лопаток, а мальчик весь в его власти содрогается, изнемогает, выгибается, требуя, нет, умоляя слугу не тянуть более. Вновь всецело воспаряет в высоту, горит заживо, когда демон вторгается до основания, с нечеловеческой силой, не жалея ни тело, ни душу, вжимая каждым толчком в сбитые ткани и белые перья. Легкие пылают, тело трясет, стоять на дрожащих коленях и локтях сложно, непривычно и отвратительно от осознания собственного положения перед слугой, но он более не останавливается, снова и снова оказываясь все глубже, выбивая приглушенные стоны. Зубы крепко сцепляются в попытке удержать их, не растерять последние осколки вдребезги разбитых гордости, достоинства и чести — когда-то ценнейших для юного графа личностных качеств. Но он пал ниц, как пал бы на его месте любой, пред абсолютным обаянием нестареющего зла. Ведь это зло убережет его, будет ближе, любимее и никогда не предаст, не покинет. До самого конца… Бьющийся внутри пожар, шум в ушах, аккомпанирующее рваному дыханию колотящееся сердце — все смешалось, взорвалось, разлетелось на сноп из тысячи маленьких золотистых искр, а время словно остановилось. Так отчаянно удерживаемые крики слетели с искусанных в кровь губ, раздавшись словно издалека, за глухими стенами, из-под толщи воды, заблудившись где-то в лесу, среди диких чудовищ голодных. Там, где темнее, чем даже в объятиях демона, отдельно от которого мальчик себя уже не чувствовал, не знал. Все тело сводит сладкой судорогой, и граф падает на смятый шелк, выгнувшись до боли. Веки наливаются тяжестью. Глаза глядят перед собой бессмысленно, не различая ничего сквозь алебастровый густой туман. Последний рывок, и внутри разбилась огненная волна; зрение рассеялось и померкло, утратив свою силу. О жизни уже думать поздно. О жизни, где нет его верной тени — невозможно. Сиэль умер бы еще там, оставшись в темноте один, нагой и изувеченный, глядя на скрытые масками лица, загоняя занозы под черные от крови ногти. Господь немилостивый забрал родителей. Отвернулся от ребенка, звавшего на помощь так отчаянно, до изнеможения, до оборванного крика. Не ему принадлежали черные и когтистые руки, что сквозь решетку огладили щеки, стирая горькие слезы, мягкий и глубокий голос, избавление обещавший. Сиэль лежит на самом краю, колени к груди подтянув, вздрагивает все еще, тонкую руку с кровати свешивает — уноси и люби, раскрой объятия, притяни, разрушь неотвратимый рок, пока актеры не заняли предначертанные позиции, а занавес не поднялся. Тело маленькое, хрупкое словно хрусталь, синюшными следами от крепких пальцев украшенное. Ладони дворецкого проводят по нему собственнически и бережливо. Те, что в лунном свете из нитей незримых путы свои умело сплели. Как не пыталась бы, не билась, не взлететь из них птице-душе, на свою беду не убоявшейся жизнь с тьмою связать. Демон остужает дыханием горький пот с разгоряченной кожи, прижимает к груди бессердечной, проникает тенью и песнью безмолвной в хрупкий сон мальчика. А тот внемлет, пьет ядовитый и сладкий мед, теснее вжимается, доверчивее. Точно забывшись. Словно вовсе не тот гордый граф, что свои слабости за железной маской скрывает; не тот, что свет недовольной гримасой встречает, а провожает безразличия полной. Тот, на чей еле слышный детский плач когда-то фигура из мрака сотканная с улыбкой Джоконды явилась, простерла ладони, обратив для него ночную мглу в свет, обещая многое взамен на такую малость. Ничтожную. Ничего не значащую. Тогда так казалось. Неслышно крадется за ним по следам его ручная пантера, а сейчас лежит смирно, словно клад охраняя, обвившись вокруг, истекает своею любовью. Запекшуюся кровь с бледно-розовых истерзанных губ стирает длинными пальцами. Пагубной привязанностью к своей исключительной и бесценной душе воспылавшая и укрощенная, заигравшаяся. Она возводит в ранг искусства пороки и смерти, а сейчас не пред последним броском замерла, выгнув спину, а в немом восхищении. Человеческое теплое и тихое дыхание почти с умиротворением ловит, размеренный пульс под тонкой кожей на шее, трепет нитей-ресниц, ото сна слипшихся. Голод неутолим, но она затаившись выждет покорно, подмечая, как сладкая гниль во все еще чистую душу вползает, заключает в объятия, обвивает вьюном с бутонами нежными и шипами острыми, ласково баюкает и терзает, отмеряя минуты, часы, годы. И все же… Не удается ей запятнать себя до конца. Света по-прежнему ждет в своей вечной ночи. Восхитительно. Смешно. Нелепо. Сладко и больно до жути. Себастьяну нужен только его господин. Память и мысли о его душе — ни о чем больше. Выражение вежливого безразличия и лицо демонически совершенное тоже для графа сыграно. Для него и прикосновения самые бережливые, нежные, объятия родные, взгляд восхваляющий. Чай ароматный, крупнолистовой, крепости насыщенной — не пристало английскому лорду иного. Десерты самые изысканные, для искушенного ребенка в сладостях, до слепящего блеска богемский хрусталь и столовое серебро начищено, до хруста салфетки накрахмалены и отглажены, словно белоснежные горные вершины. Для него все бесценного, у него одного в услужении тень гибкая, бесшумная и руки бледные, ловкие. Сиэль не видит красочных снов, не может видеть. Лежит недвижно, залитый лунным светом, а слуга, легко пробегая длинными пальцами, едва касаясь, облачает его тело в маленькие панталоны с оборками вокруг молочно-белых ног и ночную сорочку. Поправляет придирчиво, чтобы складок не было. Укрывает заботливо, края подоткнув. Склоняется к изголовью низко, мазнув губами по щеке порозовевшей; выпрямляется, когда граф во сне выше одеяло натягивает — холодом повеяло. Тень покинула комнату, за собой затворив тихо дверь. Ступает по мрачному коридору, а следом за вкрадчивыми шагами один за другим мерно таящие свечные огарки угасают. Останавливается. Раскрытую ладонь к лицу подносит, не то плач, не то смех сдерживая, а ветер в каминных трубах завывает и стонет жалобно. Как бы то ни было, игра лишь интереснее стала, увлекательнее. Занавес поднимется с рассветом. Актеры вновь в свои роли вживутся. Маленький граф тонкие брови сведет, голову гордо вскинув, а верный слуга, улыбнувшись, на одно колено опустится. Когда придет время, а кровь с чести запятнанной чужой кровью омоется, Сиэль не страшась примет смерть, стойко глядя в глаза своему палачу. Поблагодарит даже, вспомнив, как холодные бледные руки касались его всего, вспомнив, как неумелыми губами сам целовал оскал, жил и пропускал те чувства, что так долго тлели в глубине, разветвляясь и переплетаясь за клеткой тонких ребер. Сиэль умрет лишь для него, умрет, как душа, которую он, — его ручной демон, жаждет. А до тех пор… — Мой юный господин, пора вставать.