Двойная звезда

Когда меня попросили зайти в учительскую, я, конечно, немного напрягся, не люблю привлекать внимание учителей, но не испугался совсем. И не ждал ничего плохого, ну что еще плохое со мной может произойти? Все, что можно, уже произошло. Шинономе-сенсей усадила меня на стул, очень неудобно, посреди комнаты, и все эти взрослые смотрели на меня так странно, что я все же занервничал. Что им надо? Что могло случиться? Потом меня вдруг бросило в холод: вдруг они как-то узнали про Сеймея, вдруг он что-то еще натворил? Наверняка! Или... Стало жарко, что-то с Соби? Нет, тогда бы все же меня не вызывали в учительскую. Но Соби надо немедленно позвонить, особенно если это Сеймей. Я осторожно нащупал в кармане телефон. И тут ко мне шагнула незнакомая женщина. Представилась социальным работником, и заговорила. Как всегда это делают взрослые, ее объяснения были путанные и непонятные, как будто слова даются с трудом и она не понимает, как выразить свою мысль и все время сомневается в том, что говорит, и что ее понимают тоже сомневаться. Взрослые почти всегда так разговаривают, и, последнее верно, я их плохо понимаю. А все потому, что не надо общаться с детьми как с умственно отсталыми. Мы может и маленькие, но не идиоты же! Так с детьми из всех взрослых, кого я знаю, не разговаривают только Кацуко-сенсей и Соби. А незнакомая тетка все говорила и говорила. Щедро дополняя свою речь бессмысленными утешениями и сюсюканьями. Она сказала, что маме стало плохо на улице. Я так и не понял, как именно плохо, в этом месте говорливая незнакомка совсем запуталась в словах, но вроде бы, с мамой случилось что-то такое, что в итоге прохожие вызвали скорую и маму забрали в больницу. В психиатрическую больницу. И сейчас она там, и ей очень плохо, это был очень тяжелый срыв, к ней нельзя, и долго еще будет нельзя, но ей помогут, обязательно помогут, там очень хорошие доктора и они говорят, что положение не безнадежное, и сделают, конечно же, все, что возможно, все что нужно сделают, ты, продолжает она, не переживай, Аояги-кун, все будет хорошо, мы тебя не оставим, мы тебе поможем, твой папа в командировке, и вернется не скоро, но мы найдем других родственников, или даже если не найдем, или никто не захочет тебя взять, ничего страшного, у нас замечательный приют, там очень уютно, и очень хорошие специалисты, поживешь у нас, тебе понравится, вот увидишь, а через пару месяцев и папа вернется, а потом и мама поправится, и все у тебя, мальчик, будет хорошо, только не переживай! Она говорила и говорила, а мне казалось, что с каждым ее словом меня как будто заворачивают в ватный кокон, слой за слоем, и голос ее становился все дальше, а в голове шумело все больше и больше. Приют? На приюте толщина кокона, кажется, стала непреодолимой. И я почти прослушал, как Шинономе-сенсей вдруг сказала: – Надо позвонить Агацуме-сану. Это друг семьи Аояги, он в последнее время постоянно заботился о Рицке. Кокон стал очень уютным. Конечно! Соби не отдаст меня в приют! – Рицка-кун, - Шинономе-сенсей села передо мной на корточки, - у меня есть телефон Агацумы-сана. Хочешь, чтобы мы ему позвонили? Или кому-то еще? Сказать почему-то ничего не вышло, вата оказалась не только вокруг меня, но и внутри, полный рот ваты. И я просто достал телефон, я же все это время держал палец на кнопке быстрого набора, нажал, и протянул им. Не понимаю, как ты приехал так быстро, но мне показалось, что ты оказался в учительской, когда не прошло еще и пяти минут. Правда это были очень долгие пять минут, и я успел подумать, что никто меня тебе не отдаст, наверняка, я же трудный ребенок, а ты даже не родственник, и слишком молод для того, чтобы быть опекуном такого непростого ребенка. Эти мысли появились после того, как соцработник высказала свое мнение, но оно у меня в голове так и засело, вытесняя все прочие думы . Приют, меня тебе не отдадут, всё. Соцработник все говорила вата все оборачивалась вокруг меня, виток за витком, а она все говорила и говорила, что конечно пусть приедет, друг семьи это замечательно, мальчику сейчас пригодятся друзья, бедный ребенок, сам тяжело болен, амнезия это вам не шутки, отец из семьи ушел, брата убили, мать с ума сошла. И вот именно поэтому она очень сомневается, что допустимо отдавать опеку над таким ребенком молодому человеку, который сам еще почти ребенок, тем более студент, да еще художник, богема, знаете же что это за среда!? В этом месте мне стало немножко смешно. Богема, надо же, ты у нас богема! И это она еще про систему не знает. А Шинономе-сенсей вдруг вся вспыхнула и стала говорить, что ты младше ее всего-то на чуть-чуть, но куда серьезней, а ей вот детей доверяют, и она тебя отлично знает, и видела, как ты обращаешься с детьми вообще и со мной, и что ты куда более ответственный, чем многие родители, и если уж кому-то меня и отдавать... И тут вошел ты. А может и не вошел, а давно уже стоял в дверях и все слышал? И Шинономе-сенсей наверное тоже так подумала, потому что еще покраснела, хотя казалось бы уже дальше некуда. А ты вежливо ее поблагодарил, а потом так спокойно-спокойно сказал, что может лучше сначала у меня поинтересоваться, чего я хочу? А я чего хочу? Я ничего не хочу, если только домой. К тебе. Голос у тебя был тихий и говорил ты очень вежливо. Но вот интонации... Такие интонации я у тебя слышал только... ну да, только в системе и слышал, когда ты произносишь заклинания. И это, наверное, и все остальные поняли, они про систему конечно ничего не знают, но когда ты шагнул в комнату, все тоже шагнули. Назад. Все кроме, Шинономе-сенсей, она так и осталась стоять рядом со мной посреди комнаты, красная и со сжатыми кулаками. И я посмотрел на тебя. Ну да, лицо у тебя было тоже как в системе. Только что волосы не развевались. А взгляд такой, если бы на меня так посмотрели, я бы тоже попятился. Только на меня ты взглянул совсем иначе. Я почти услышал, как ты говоришь что-то вроде «Рицка, потерпи еще немножко, я сейчас, я все улажу, ничего не бойся» Я тебе кивнул. Делай. Я и не боюсь, я с тобой вообще ничего не боюсь. А ты вдруг посмотрел на меня с благодарностью. Почему с благодарностью? Это ведь ты меня спасаешь, опять. Соцработник опомнилась первая, стала задавать тебе какие-то вопросы, потом директор школы тоже, потом они куда-то звонили, а потом ты подписывал какие-то бумаги, а соцработник начала очень путано говорить про ответственность и заодно объяснять тебе как надо обо мне заботиться. А у меня вдруг перестало шуметь в голове. И я упал прямо тебе в руки. Вот как ты меня поймал? Хотя ты же меня всегда ловишь. И тут же стало все хорошо. И ватный кокон размотался, и в голове прояснилось. Но только ты меня уже не отпустил. Поднял на руки, и, кажется, даже сказал им всем что-то резкое. Я не прислушивался, потому что уткнулся тебе в плечо и понял, что сейчас заплачу. – Пусти, я сам пойду, — сказал я и обнял тебя покрепче. И тут же представил, как ты несешь меня на руках через всю школу, а сейчас уже кажется опять перемена, и все таращатся, а потом несешь меня так по улице, и все тоже таращатся, ну и что... Надо хоть куртку взять, зима же. Ой! А ты почему в одной рубашке? Я этого точно вслух не говорил, совершенно точно, но ты ответил вслух: – Потому. Сейчас узнаешь. Только глаза не открывай. И нас качнуло, как будто мы в лодке плаваем. Я в лодке никогда не плавал, но должно быть похоже. – Рицка, все. Можешь открывать глаза. И я сразу их открыл. А потом и протер. И еще раз. И головой помотал. И ничего не помогло, мы все равно находились у тебя в комнате. – Соби! А так можно? – Совершенно нельзя. – Потому что перемещаться можно только к своей жертве? - ага, я помню, Мидори рассказывал. - И ты в школу тоже переместился? – Да. – А сейчас? - я вдруг с испугом вглядываюсь в твое лицо. - Ты ничего такого не натворил, никак себе не навредил? Я и сам мог дойти! Ты улыбаешься и отрицательно качаешь головой. – Рицка, я все же управляю словами. А смысловая разница между «к жертве» и «для жертвы» весьма условная. Ты ведь хотел ко мне домой. Хотя пока это будет «к нам» - и ты перехватываешь меня поудобнее. – Поставь уже меня, тяжело же. – Не тяжело, хорошо. – Вот что за удовольствие меня на руках держать? – Можно я еще немножко подержу? – Да держи сколько влезет! - ой, это я зачем сказал?! - Только сядь куда-нибудь. И ты садишься прямо где стоял, на пол посреди комнаты, и обнимаешь меня всего сразу, гладишь по спине, по голове, по плечам. И руки у тебя тяжелые и теплые, почти горячие, и везде где ты меня касаешься, кожу начинает немного покалывать. Я хочу было возмутиться, что ты делаешь, я тебе что, кот, чтобы меня наглаживать, но становится так просто, так легко. Нет, тогда я ошибся, ватный кокон разматывается только теперь, слой за слоем, под твоими руками, и голове действительно, наконец, лучше. И я вдруг понимаю, что именно ты делаешь сейчас. То же, что неумело пытался сделать я, когда сидел около тебя после твоего боя с Нулями. Только я делиться не умею, никчемная я жертва, а вот ты умеешь, и еще как! Меня вдруг накрывает воспоминание, не мое, другого Рицки, как его, совсем крошечного, гладит мама, и ощущения у него точно такие же, как у меня сейчас, ему тепло и надежно... Пытаюсь вырваться. – Соби, отпусти, ну же, пусти, говорю!! Ты чуть напрягаешься, но не отпускаешь. Прячу лицо у тебя на груди. – Я сейчас реветь буду! - выходит глухо и гундосо, как будто я уже давно реву. Ты еще почти неощутимо подбираешься, никто бы не заметил, но я чувствую. И я побыстрее уточняю на всякий случай, пока ты себе чего ни будь не придумал: – Не из-за тебя, из-за мамы. И вообще... – всхлипываю, наконец, глаза щиплет. – Ну и реви, - ты прижимаешь меня еще крепче, дышишь мне в макушку. Макушке щекотно, а мне хорошо. – Стыдно. Мне между прочим уже тринадцать! – Плакать никогда не стыдно, но не все могут, - вдруг говоришь ты. – Почему? – Считают, что слезы - признак слабости. – А это так? – Нет. Надо быть очень смелым, чтобы плакать, когда тебе больно. – А ты? Ты ведь очень смелый. Чувствую макушкой, как ты отрицательно качаешь головой. – Что? – Я не смелый Рицка, у меня просто нет выбора. Ох ты… надо что-то сказать, но я не знаю, что. И упускаю момент. – А ты можешь плакать. И выбор у тебя есть. – Что это значит? – Это значит, что все будет хорошо. Ты укачиваешь меня как маленького, и мне уже совершенно не хочется вырываться. И плакать тоже уже не хочется. – Как? Пока мне кажется, что хуже уже некуда. Теперь и мама.... – Да нет, Рицка, как раз то, что случилось с мамой очень хорошо. – Да уж куда там! Хорошо быть в психиатрической больнице, да? – Хорошо получать помощь, когда она тебе по-настоящему нужна. А ей очень нужна помощь. Я немного отстраняюсь и смотрю на тебя. Ты начинаешь поправлять на мне одежду, волосы, вытираешь слезы. Твои руки наводят порядок снаружи, а твои слова изнутри. – Рицка, она ведь не только тебе причиняла вред, ей тоже было очень плохо. Поверь мне, я точно знаю, я ее чувствовал. – Что ты чувствовал? - у меня опять перехватывает дыхание. – Ей было страшно, и больно, она боялась себя, боялась тебя, она любит тебя, но она как будто... заблудилась. И не может найти дорогу к себе, и позвать на помощь тоже не может, - Соби отводит глаза, и тихо продолжает. - Я очень хотел ей помочь... – А ты мог? – Не знаю... Я ведь не пытался. Но хотя бы немного точно мог. - Так почему же!!! - но ты опускаешь голову, и злость тут же проходит. И я выдыхаю. - Тебе запретили... – Прости меня, Рицка... – Сеймей... Ох, Сеймей... - и меня скручивает рыданием. – Все Рицка, все, уже все позади, - ты снова обнимаешь меня, и закрываешь от всего мира. - Все закончилось Рицка, для мамы уже точно все, и ей теперь помогут. Вот увидишь, мы завтра съездим в больницу, поговорим с докторами, они тебе все расскажут. Может быть, даже повидаем маму. И скоро она к тебе вернется. Твоя настоящая мама, которая так тебя любит. И все у тебя будет хорошо, и у вас все будет хорошо. – У нас. Соби, почему ты не сказал «у нас»? - внутри все сжимается, и я сотрясаюсь в новом приступе рыданий. – Просто оговорился, Рицка. Случайно. У нас тоже все будет хорошо. Но ты ведь повелеваешь словами, ты никогда не оговариваешься. И я вдруг так ясно понимаю, что нет, ты просто не веришь в то, что хорошо может быть и у нас. У тебя... Соби...