Убить бы тебя... да себя жалко.

      Рабочий день, уже не знаю какой по счету, стандартный, хороший, скучный. Под тигриным взглядом садящегося солнца возвращаюсь домой с пачкой козинаков к чаю, распахиваю дверь…       Тонкий аромат жасмина обволакивает кисеей — и что-то такое тусклое, тоскливое, болезненное, раскрывается внутри тем же жасминовым цветком.       Роняю пакет с козинаками, мчусь на кухню. Застываю в дверях. Напротив моего стула, потягивая что-то исходящее паром из крохотной чашечки, за столом сидит незнакомец. Незнакомец в киноварной мантии.       И я, наконец, понимаю, что пропитавший всю квартиру жасмин — это всего лишь аромат заваренных кипятком цветов мандарина.       Незнакомец поднимается, едва не упираясь пучком на макушке в потолок, сквозь жиденькие черные усы и бородку улыбается неожиданно мягкой и кроткой улыбкой, протягивает мне ладонь для рукопожатия. Холеную, но все равно грубую, широкую тяжелую ладонь с пальцами, каждый из которых, походу, способен удержать гирю в центнер.       — Прости, — когда я, не осмеливаясь пожать эту лапищу, сползаю на стул, незнакомец беззлобно ухмыляется уголком рта, вновь садится за стол и с безукоризненной точностью берет тремя пальцами свою крохотную чашечку, точно так же, выверенно по нотам, делает глоток. — Я тут подрос немного.       Против воли не могу оторвать взгляда от его руки. Нет в этой кисти той змеиной гибкой легкости, пальцы длиннее моих, смуглые, плотные, движутся скупо и ровно, как ступает по земле боевой конь. Не прячут больше свою силу. И мне не надо уже представлять, как ту же чашку он раскалывает щелчком. Если эта рука схватит за горло, кадык выдавит через позвоночник.       — Может в глаза мне посмотришь? — раздается густой, бархатный смех, глубокий, искренний и совершенно беззлобный, от которого не пробирает до мурашек. И я, подчиняясь этой мягкой неумолимой силе, поднимаю голову.       Передо мной так и сидит чужой, чуждый, неправильный незнакомец. Где то утонченное лицо с узким подбородком, высокими острыми скулами и изящным изломом бровей, то, которое любой женщине да и иному мужчине покажется — чего скрывать-то? — сексуальным? Где даже то широкое, простое, но из одних резких линий вылепленное «лицо предателя», «лицо охотника» по Кобо Абе? Передо мной самый обычный, крепко потасканный мужик, у которого и национальность-то не определишь. Весь рябой, смуглый, с высоким широким лбом и тяжелой челюстью, широким носом с приплюснутой переносицей, прямыми высоко посаженными бровями. Не красивый ничуть. Не тот, за которым добровольно пойдут на смерть четырнадцать наложниц.       Только глаза — широко распахнутые, несмотря на тяжелые набрякшие веки, большие, яркие, острые глаза дракона. И я понимаю, что все бывшее между нами прежде просто не имеет смысла. Оно его больше не заденет. Как пыль в тех стихах — спешу, погоняя хромого осла, в родные горы вернуться вновь…       — Что мне теперь делать? — вывожу одними губами, потому что воздуха в легких не осталось. Пусто. Совсем пусто.       — Тише, тише, — мягко улыбается он, протягивает через стол руку, и моя ладонь тонет в его громадной, твердой как камень ладони. И этот глубокий как море голос поднимает меня будто с колен. — Все пропало, да? Помни, и у меня это тоже было.       — Вы не Хон, Ваше Величество, — тихо шепчу я, отводя взгляд. Страшно, страшно и стыдно смотреть в глаза. — Вы не похожи. Значит, один из вас гарантированно самозванец.       И вдруг он смеется тем самым смехом. Хриплым, надсадным как кашель, с паузами, будто каждый раз кулаком выбивает из самого себя воздух. Жутким смехом человека, которому уже ничто на свете не смешно.       — Какой твой рост? — обрывая смех, прежним мягким голосом тянет он — и меня пронзает веселой догадкой.       — Средний?       — Именно, — он самодовольно улыбается в ответ, расправляет плечи, — а я выше тебя лишь на голову. Ты видишь меня так, как видели бы мои соотечественники, но поставь меня рядом с любым европейцем, и я опять стану мелкой сковородкой с глазами.       — А как же…       — Лицо предателя? — он хлопает себя кончиками пальцев по скуле, а затем с самым серьезным видом поджимает губы и втягивает щеки, вновь смеется. — Поверь, когда я худой, скулы у меня торчат. Ты же сама говорила, если я буду хорошо питаться, на моем лице проявятся все благоприятные признаки. Никто не знает, на кого твой Хон стал похож к тридцати пяти годам.       Разлитый в воздух аромат мандаринового цвета отдает слабой, тонкой, беспомощной — но надеждой. И я собираю всю свою смелость в кулак, чтобы сделать еще шаг.       — А… можно вас попросить ччто-нибудь сказать яшмовым голосом, Ваше Величество?       Его лицо каменеет на миг, берется маской, и я запоздало осознаю, что без этих хищных острых линий оно стало во стократ страшнее.       — Нет, — отрезает он глухо и сильно, как падает бетонная плита. — Это оружие. Я никогда не обнажал оружие без битвы.       Вжимаю голову в плечи, поджимаю губы — но это «нет» еще не яшмовый голос. Не тот грохот рушащихся гор, которому невозможно противиться. И я решаюсь на битву.       — Ну хотя бы ту цитату про кисть и конницу, — улыбаюсь заискивающе, наклоняю голову, чтобы глядеть искоса и снизу вверх, как чиновник из поклона.       Его Величество вновь заливается мягким и тяжелым бархатным смехом, право слово, будто волны Тихого океана обросли пушистым под зиму тигриным мехом. И я не успеваю заметить, как исчезает чашка из руки. А в следующий миг…       — Назови мое имя! — от рыка дрожат оконные стекла, и над моим плечом молнией вспыхивает клинок. Не успеваю даже испугаться, как Его Величество замирает, давая оценить всю красоту картинки. Через весь стол протягивается лезвие исполинского японского меча, и кончик вонзился в бетон позади моего уха, те же смуглые широкие ладони сжимают рукоять со всей силы, одна прямым хватом, одна обратным, и я спиной ощущаю, как дрожит стена, поддаваясь этому напору. А аккурат над слепящим алым шелком рукавом, когда поднимаю, наконец, глаза — застывшее, взявшееся той же японской оскаленной маской, демонически страшное лицо. Такое, каким никогда бы не стало его прошлое.       — Нравится? — он ухмыляется едко, самодовольно, щегольским легким движением выдергивает Мурамасу из стены, стряхивает с кончика бетонные крошки, как кровь — удивительно только, как метровым клинком полкомнаты не разрубил. И, заметив мое замешательство, он продолжает с откровенной издевкой: — Кажется, вы называете это когнитивным диссонансом. Наплюй уже на физиогномику, никакая внешность не помешает мне делать то, что я делал, и чувствовать то, что я чувствовал.       — Только мне теперь исправлять ветер на море, — выдавливаю из себя нервный смешок. Теперь передо мной действительно море. Сверкающее море.       — Ну и исправишь, — хмыкает он самодовольно, вновь берет чашечку с мандариновым чаем и делает глоток. Из бездонной, мать ее, чашки размером с наперсток. — Просто добавь глубины. Я остался точно таким же, просто ты выросла. Сама подумай, я нынешний больше похож на себя настоящего, чем я прежний. Главное, ничего не бойся. Чай будешь?       И из невесть откуда взявшегося чайника, изящным движением поддержав рукав, он наливает в появившуюся передо мной крохотную плошечку бесцветный, исходящий паром напиток с ароматом жасмина.       — Спасибо, Ваше Величество. Ваша милость безгранична, — сама собой, не успев осознать, склоняю голову в поклоне. И король Хэджонг Великий, настоящий, просто не могущий быть самозванцем, чьим бы сыном он ни был, смеется своим глубоким и мягким как летнее море смехом.       — И помни, — эхом отзванивают от стенок чашки слова. И на долю мгновения я успеваю заметить, как сквозь это новое лицо проступают такие знакомые черты. — Пусть правдой будет то, что ты хочешь считать правдой.