Счастье на инвалидной коляске

Безудержные хохот и веселье, детские страшилки на ночь, сочиненные благодаря вдохновляющему пламени зажженного костра, в который воспитатели то и дело подбрасывали тонкие бревна. Запах свежего мяса и хрустящей кожицы, которая покрылась корочкой под языками огня, и позже аромат этот, заполнивший твои легкие, вызывал нескончаемый аппетит и слюноотделение. А поздней ночью, когда полная луна исчезала во мраке наводящего страх тумана и тут же появлялась вновь, будто освобождаясь из пелены зловещей мглы, ребята из среднего отряда, шагая за старшими, исследовали лес. Такова была жизнь в летнем лагере год и три месяца назад, после которой я и забыла, какое действительное значение имеет слово «жизнь». Моя повседневность, привычная, как и для всех школьников, потерпела крушение. В автобусе, где собрались все отряды: младшие, средние, старшие, самые взрослые, - было достаточно приспособлений для того, чтобы почувствовать себя комфортно: от кондиционеров над каждым сидением и сладких угощений. Я заняла место у окна, надеясь запоминать живописные пейзажи за стеклом. Детей долго уговаривали рассесться по местам и прекратить устраивать истерики – разумеется, никто не хотел покидать просторное побережье черного моря, разъезжаясь по родным домам. Преподаватели, сопровождавшие нас весь отдых, добродушно договорились с ребятами, многим пришлось вручить по карамелькам, чтобы в салоне автобуса повисла умиротворённая тишина. Но для меня эта тишина казалась гробовой, предчувствие нехорошее играло, из-за чего сердце раз за разом, всё мощнее и мощнее, пробивало ток через мои легкие. Автобус тронулся с места. Мое сердце дернулось в паническом страхе. Или это дергалась душа, чувствуя что-то неладное? Я постаралась глубже вздохнуть, успокаиваясь. Подумаешь, приснился дурной сон минувшей ночью, с кем не бывает таких пустяков, верно? В такой истерике я продержалась около десяти километров, потом, немного придя в себя, устремила свое внимание на молодого человека, который сидел на кресле справа от меня. Нас разделял небольшой проход в два шага, и я запросто могла дотянуться до него рукой. Я об этом грезила все две недели лагеря… и грежу по-прежнему, сейчас, когда остается каких-то пять мимолетных часов до прибытия в город. До расставания с первой влюбленностью… навсегда. Он заметил мой взгляд. Пришлось стыдливо опустить голову, и сидеть так, пока он не отвернулся. Когда я почувствовала, что молодой человек отвлекся от изучения моей личности, осторожно подняла глаза. Ошиблась. Он глядел на меня и улыбался. Я отвернулась к окну. В глазах защипало. Хотелось выстрелить себе в висок, чтобы сразу, без боли, исчезнуть. Но револьверы я, к великому сожалению, с собой не таскала, поэтому покрасневшие щеки, запотевшие ладони и пульсацию в висках скрыть не удалось. Он сел рядом со мной. - Можно я с тобой посижу? – насмешливо сказал он, вытаскивая один наушник из уха. – Тебя, кажись, Асей зовут? - Вы уже сели, - тихо ответила я, косясь на него. – Да, Ася. - Я Виктор Евгеньевич, руководитель взрослого отряда, - добросердечно представился он. А вы-то думали, почему я такая трусливая? Этому молодому человеку около двадцати четырех лет, а мне всего-то пятнадцать. И он – руководитель. А я – а я в среднем отряде. - Чего ты такая грустная? – удивился руководитель. - Расстроена, что лагерь закончился? - Не совсем, - вздохнула я. – У меня было что-то вроде видения прошлой ночью. Что многие, сидящие в этом автобусе, покинут этот свет. Виктор Евгеньевич опасливо покосился на меня. Он, весельчак, человек, который служил клоуном для всех отрядов детей и других руководителей, поражен такому заявлению. Для него это глупость маленькой девочки, не больше того. - И с чего ты это взяла? – поинтересовался он. Не было ни осуждения за такие слова в его голосе, ни какой-то насмешки. Для поддержки молодой преподаватель положил ладонь на мои пальцы, сплетаясь своими пальцами с моими в замочек. Мое сердце пропустило очередной удар. - Сон приснился нехо… - я не успела договорить. Успела только почувствовать, как в глазах поплыло, и мое тело соскользнуло подобно мокрому червю с места. А дальше… Крики детей, да что там, взрослые также истошно кричали. В голове – туман, а в глазах какие-то блики. Я предположила, что уже умерла, и блики эти – ангелы, лиц которых я не могу различить. Рядом со мной ползали остальные пассажиры. Кто-то выплевывал сгустки крови изо рта, кашляя и хватаясь за горло. Кто-то пытался усердно вытащить острые осколки от стекол из себя, кого-то настолько задело, что он бился в конвульсиях, будто от воздействия удара молнией. А кого-то уже утащила смерть. Наш автобус перевернулся, и я знала, что так будет. Мне ведь снился сон. Очнулась я на траве. Траве зеленой-зеленой, как и полагается летом? Нет. Я проснулась на траве алой-алой, местами бурой. Это какой-то лес, без деревьев. Это лес с погибшими людьми. И пахло в лесу не хвоей, а чем-то до тошноты прогнившим, чем-то до головокружения отвратительным, чем-то до боли в сердце… неживым. Я бы потеряла сознание сразу, если бы не увидела его среди всех безжизненно погрузившихся в вечный сон тел. Такой же обаятельный, как и прежде, правда, до этого он не истекал кровью. Лицо молодого мужчины освещало палящее солнце, так не подходящее к нашему происшествию. Кожа его измазалась в крови, однако оставалась чистейшей, а улыбка, растянутая в усмешке мученика, не утратила свой искренней доброты. Изо рта доносился хрип… хрип умирающего человека. - Виктор, - я протянула к нему руку, но он не видел. Его глаза смотрели на слепящие лучи солнца, прыгающие по испачканной траве и подпрыгивающие обратно, прячась в бесконечности синевы. – Виктор! Вы живы? – Зато почти неживая я, потому что в ногах я боли не чувствовала. Я не ощущала ног. Он обернулся на меня. Медленно, как в замедленной съемке. Моя надежда загорелась вновь, и я мечтала, чтобы огонек ее не потухал. Преподаватель с задором улыбнулся мне. Так он решил встретить смерть. Встать я не могла, поэтому поползла. Получалось хуже, чем у маленького ребенка, однако я мечтала прикоснуться к Виктору… хотя бы перед собственной смертью исполнить единственную мечту, которую реально было осуществить на тот момент. Ползла, хватаясь окровавленными пальцами за траву, вырывая ее с корнем, с грязной землей и червями. Ползла, скуля и умоляя Господа о пощаде. Ползла, думая, что всё это сон, и я смогу справиться с поставленной целью, чтобы проснуться и продолжать жить, как ни в чем не бывало. И я доползла. Не знаю, через какое время, но доползла. Доползла, пока он был еще жив, и была жива я. - Если бы я выжил, поверил бы в вещие сны, - откашлявшись, попробовал рассмеяться он. Ладони учитель сложил на груди, взгляд не отрывал от солнца и щурился, будто надеясь поскорее ослепнуть и не видеть ужаса, что окружил нас. - Вы еще, - я начинала терять голос, - живы… Мы выживем. - Вряд ли… - И он открыл глаза. Я приблизилась ближе, развернув его лицо к себе. Испачкала его скулы своей кровью. Он поддался, так как двигаться сам без чужой помощи, кажется, не мог. Я сама удивлялась, как двигалась. Ноги я уже потеряла. Осталось потерять жизнь. Без лишних слов я наклонилась к его искусанным в кровь губам и нежно поцеловала. Хотелось бы отдать ему всю страсть, которая жила в моем сердце и бурлила, не выходя наружу, все две недели. Но на глаза наваливалась тяжесть, и я сама, как и мой разум, погружалась во тьму… Вот бы его глаза не потухли также, как и глаза остальных... Проснулась я в холодном поту. Прошел ровно год и три месяца с того происшествия. Крики детей подобны воплям грешников в аду, и они никогда не выйдут из моей головы, не покинут мои ночные кошмары! И я принимала это как должное! Я выжила, и не знаю, выжил ли кто-либо еще! Выжил ли Виктор, кого я так горячо желала? Таким образом я обманула смерть. Я ее предсказала, я ее и избежала, однако понесла огромное наказание. Повернув голову в сторону, я увидела то, чему не радуюсь каждое утро. Инвалидная коляска возле моей кровати доказывала, что этот сон всего лишь отголоски прошлого.