Счастье на инвалидной коляске

Необдуманные поступки обычно приносят за собой чувства горечи и беспокойства, а всё из-за чего? Нами во время того, как мы делаем что-то запретное, прокусываем сладкий плод, несмотря на то, что делать этого нельзя, правит желание, а спорить со своим сердцем, когда оно бьется со скоростью света, бесполезно. Когда оно сжимается в горячем предвкушении к продолжению того самого, что ты наконец-то попробовал, и… неожиданно останавливается, потому что жар желания моментально сменяется льдом, рассыпавшимся по всему телу изнутри, глубоко, там, где невиданно тебе самому. Виктор не выходил из кухни, – или куда он там спрятался от меня? – а я прекратила плакать. Может, глаза устали, ведь перед собой я ничего не видела, туман заволок полностью помещение, где я лежала, беспомощная и уставшая от переживаний. Может, закончились слезы – хотя, во мне они бесконечны. Я лежала на спине, вглядываясь в потолок, но легче мне от этого не становилось. Простыни, покрывало, подушка, на которую безжизненно опустилась моя голова, находящаяся под каким-то давлением, пропитались ароматом Виктора, и я не контролировала себя. Мне хотелось вдыхать его запахи в себя, смешанные с его настоящим ароматом тела и дорогим одеколоном. Мое спокойствие было нарушено тревожным телефонным звонком. Как я позже поняла, мгновенно очнувшись от мысленной полудремы, звонили мне, а сотовый телефон вибрировал в боковом кармане рюкзака, брошенном в прихожей. Однако попросить Виктора передать мне сумку я испугалась, или как это по-другому называется? Я не осмелилась посмотреть в его глаза, ведь только его глаза обладали таинственной магией: они смотрели высокомерно, и могли обжечь, невзирая на то, что кроме льда, нетающих айсбергов, в них ничего не проглядывалось. - У тебя там телефон звонит, - в дверях появился Виктор, а я потупила взгляд. – Держи, - он сделал несколько шагов к моей кровати, протянув мне трубку. – Ну же, сейчас отключатся. Я молча приняла аппарат и нажала на принятие вызова, не рассматривая имени звонящего. По миловидному голосу я определила в своем собеседнике маму, и тут же оживилась, расцветая на глазах. Если бы учитель не стоял надо мной, назойливо наблюдая за моими действиями, я бы разрыдалась в трубку, умоляя меня забрать домой. - Ася, - пониженным голосом сказала она. – Тебе придется остаться на ночь у Виктора. Потому что…. Я прервала ее, громко воскликнув: - Мама! Я не хочу ночевать с … И мне наплевать, как брови учителя вопросительно изогнулись, а рот открылся от изумления. Слишком на повышенных тонах я закричала, сама вздрогнула от страха. - Ася, дяде Саше совсем плохо, его отвезли в реанимацию. Мы не можем оставить его. Ты же знаешь, у него никого нет, кроме больной матери, - извиняющимся тоном пояснила женщина, и, услышав мой обреченный вздох, договорила более оживленно и требовательно: - Уже поздно искать другого человека, который взял бы тебя к себе, тем более, ты знаешь моих непутевых подружек, - она горестно усмехнулась. – Виктор уже согласился. - Ты звонила ему, договорившись с ним раньше, чем со мной? – выкрикнула я в возмущении. Никогда не повышала голос на мать, я не понимаю, что за ярость завлекла меня в свою темень, но единственная мысль вертелась на тот момент в моей глупой голове: «Я не хочу оставаться с ним наедине больше, чем на секунду. Не хочу. Страшно». - Ася… - Мама! Я не хочу ночевать здесь! У меня бесцеремонно выхватили телефон из рук, я не успела среагировать, опешив от такой наглости. Виктор с невозмутимым видом прислонил аппарат к уху, спиной облокачиваясь о письменный стол, и, не отрывая от меня едкого взгляда, ответил моей матери: - Не переживайте, с ней всё будет хорошо. – Послушав что-то, видимо, извинения моей мамы, он закатил глаза и с тем же согласием ответил, сохранив спокойствие: - Нет, меня это не затруднит. – После удовлетворенно кивнул. – Да, сделали. Не переживайте, говорю вам, на меня можно положиться. – Через полминуты прозвучали последние слова, будто камнями обрушившись на мою голову: - Надеюсь, с братом вашего супруга всё будет в порядке. Доброй ночи. Без зазрения совести он поспешил двинуться к выходу из моей комнаты, перед этим хмыкнув. Телефон он оставил на столе, разумеется, до него я самостоятельно не дотянулась бы. Оставлять его в хмуром настроении я не хотела, я желала выяснить, в чем причина смены его приветливости на грубость, и спросила: - Вот так вот выйдите, молча? Он замер. Широкие плечи дернулись в приступе… злости? Учитель повернулся ко мне всем телом. - Ты очень невежлива со своей матерью, - сказал он так, будто обвинял меня в этом. Не будто! Он обвинял меня, это можно было понять безошибочно по его осуждающему взгляду. – И не важно, что она не предупредила тебя раньше, чем меня. - Но… - Тебя что-то не устраивает? – осведомился он, тяжело вздохнув. – Я полагал, что услышу от тебя благодарность, но вместо этого вижу обнаглевшую девчонку, развалившуюся на моей кровати. Я промолчала. Слезы беспощадно слепили глаза. Неужели я такая, как он описал? Неблагодарная ученица, которая отняла его свободное время и мягкую кровать? - Если тебе что-то не нравится, я не держу. Дверь открывается простым замком. Можешь уйти, - сказал он равнодушно, поняв, что мое молчание ни к чему не приведет. - Простите. Он махнул рукой и вышел из комнаты. Во рту пересохло. Горло запершило. А сердце заскулило от обиды. Вроде бы, ссора, зародившаяся из «ничего». Или я настоящая эгоистка, коей выставила себя перед учителем. - Виктор! – выкрикнула я. Он как тень проскользнул в коридоре, вновь возникая передо мной. По вопросительному взгляду я поняла, что он не намерен вести со мной диалог. – Я пить хочу. - Я запрещаю пить в своей спальне, - пожал он плечами. – Если только на кухне. - Хорошо. Он улыбнулся, мягко и добродушно, и мне стало легче от такого вида учителя. Все-таки, когда он в настроении, атмосфера накаляется, но с хорошей стороны. Мне стало тепло и одновременно беспокойно от вопросов: «А что, как, и главное, будет ли дальше?» Виктор присел на краешек кровати, я приподнялась на локтях, опираясь на деревянную спинку. Учитель наклонился близко, ладонью скользнул по щеке, теплыми пальцами прощупывая кожу, как массажными движениями, лаская. Я не смутилась, я требовательно смотрела в его глаза, не в силах оторваться от их синевы. Я не верила, что такое бывает. Я не верила в любовь. Но сейчас, завлеченная под его гипноз, я поняла: мне не нужны поступки, обещания, слова. Боже, мне не нужно ничего, кроме его глаз, чтобы чувствовать счастье! - Ладно, сейчас принесу тебе воды сюда, - уклончиво ответил он и отстранился, не оборачиваясь. Счастье убежало. Маленькая наивная девочка на инвалидной коляске. Я сказала себе не рыдать, и сдержала обещание. Нужно щадить себя, верно? Я и так успела настрадаться за два года, что не умею ходить. А так хочется погонять с мальчишками в футбол, побегать и выполнить нормативы на уроке физической культуре, прокатиться на коньках по льду и упасть, расцарапав себе локти и коленки, но потом встать и продолжить танцевать с остальными ребятами дальше, рассматривая синяки и напоминая себе, что у меня есть ноги! Они есть… Но их нет. Я посмотрела на свои ноги, горько улыбнувшись. Худые, бледные. Захотелось пошевелить пальцами, но даже этого я не сумела. Не плакать, не плакать…. В носу защипало, и я бы заплакала, клянусь вам, если бы не прислушалась к телефонному разговору Виктора. Учитель напряженно бродил по коридору, я успевала разглядеть лишь его трясущиеся пальцы, суровый взгляд и сморщенное лицо, искажающееся с каждым словом, произнесенным собеседником, от нечеловеской ненависти. - Я не обязан вам подчиняться снова! – крикнул он. Облокотившись о стену в коридоре, Виктор плавно сполз по ней, понуро опустив голову, словно провинившийся мальчишка. Рука его запустилась в волосы, пряди он нервно сжал пальцами, чуть ли не выдирая клочья со своей головы беспощадно, и не обращая на боль внимания. Собеседник ему что-то долго объяснял, я сгорала от любопытства, но ничего поделать с ним не могла. Виктор потускнел, цвет его кожи омертвел: мужчина побледнел, как при смертельной болезни, глаза его наполнились слезами, скопившимися слезами, которые никогда не выплеснутся наружу. - Я устал от этого, понимаете? – прошептал он, обреченно смотря в потолок. Но видел он наверняка перед собой не белое настенное покрытие, а пустоту, что сжимала его душу. Я видела эти эмоции. Они мне как родные. До боли знакомые. - Я понял. Да. Я понял. Хорошо, - выделяя каждое слово по слогам, повторял он голосом человека, который не мог перечить другому. Голосом потерянным и пустым. – Скажи это моей дочери! – Неожиданно он встал на ноги, но еле держался ровно, покачиваясь из стороны в сторону, как опьяненный. – Скажи это ей, когда будешь возле ее могилы! – зашипел Виктор, и вместо слез с губ его срывался яд. – Я понял… - тихо-тихо, тяжко вдыхая воздух, ответил он. – Я всё сделаю, я всё-всё сделаю. – На том конце провода что-то сказали снова. – Да, - сорвалось с губ Виктора, пока он не отложил телефон от уха, запустив обе ладони в волосы. - Виктор Евгеньевич, успокойтесь, прошу вас! – Наблюдавшая со стороны за всей сценой я не выдержала, мне не хотелось видеть его униженным. Кого угодно, но только не его, как бы эгоистично это не звучало! Виктор, благородный и мужественный, я всегда его таким видела, сейчас повернул ко мне голову как робот, смутно усмехнувшись. - Виктор Евгеньевич, вы в порядке? - В полном, - ответил он мне. Как камень с души, подумала я, однако сильно ошиблась в поспешных выводах. Учитель яростно бросил телефон в стену, по звуку разбившегося аппарата и упавшей крышки с батарейкой Виктору под ноги, я осознала, что сотовый больше не спасти. Да и не в этом было дело. Преподаватель ударил по остаткам телефонного устройства ногой, будто играя в футбольный мяч, он с дикой яростью прыгнул на крышку, которая сломалась пополам под нажимом его ботинок. Я встревоженно кричала ему, чтобы он прекратил, но слова мои бесполезно пролетали мимо учителя. Я ничем не могла ему помочь. Ничем. В этом моя вина, вина моих не двигающихся ног. И самое худшее, я не знала, что двигало им в тот момент, и какие демоны виноваты в злости человека, который никогда прежде не повышал голоса. - Виктор Евгеньевич… - Я сорвалась на крик. Мне стало страшно. Учитель не контролировал себя, ударяя по телефону, который превратился в пустые обломки! Кулаками он долбил в стену, не хватало соседей, что напугаются и вызовут полицию. На миг наши взгляды встретились. Грудь Виктора тревожно быстро вздымалась, мужчина открывал рот, чтобы ему хватало воздуха, чтобы он мог дышать. Он задыхался, в прямом смысле этого слова. Глаза его горели ядовитой желчью, но с другой стороны я видела в них отрешение от нашего мира, уныние и беспомощность, мольбу на помощь, которую Виктор не сможет получить. - Виктор… Он подошел к моей двери. На несколько секунд застыл, и я надеялась, что учитель подойдет ко мне и молча обнимет, или хотя бы сядет рядом, чтобы почувствовать чью-то поддержку… Дверь с шумом захлопнулась, а за стеной послышалось гневное: - Дьявол! А в комнате царил мрак, поглощала тишина, и мое беззвучное биение сердца растворялось в этой угнетенной атмосфере. За стеной полыхал огонь, что пожирал Виктора своим бездушием. Мужчина по-прежнему ругался, но менее эмоционально, нежели пять минут назад. - Евгеньевич… - одними губами промолвила я, не подавая голоса.