Счастье на инвалидной коляске

Я слегка дернулась, услышав ровный шепот мужчины, который смотрел на меня свысока; грозный взгляд затмил синеву его глаз, а губы, бездвижные и сомкнутые, то и дело приоткрывались в попытке повторить свой вопрос, но преподаватель молчал, и молчание это колючими иглами впивалось в моё сердце. Я боялась тонуть в любимых глазах, ведь сейчас в них дымилась неестественная для человека ярость. Вот! Вот кто скрывает своих демонов! В нем их нехилая туча, и все твари надежно спрятаны за стеной воспитанности, сдержанности и добродушия. - Я гуляла с Сашей, - призналась я. – И случайно, задумавшись, заехала сюда. Учитель нахмурился, с первых звуков моего голоса распознав ложь. Промолчал о том, что не верит в мои слова. Но его поза пугала меня; мужчина будто старался скрыться, спрятаться, убежать, однако стоял на месте, пытаясь принять удобное положение, постоянно переминаясь с ноги на ногу, а руки его блуждали по пуговицам на идеально выглаженной рубашке, и не свисали без движений, в то время как я молчаливо смотрела на преподавателя и не делала лишних намеков на то, что переживаю. - Васнецова, - обратился он ко мне с крайней вежливостью, - звонила твоя мама, просила о помощи. Я вопросительно взглянула на него, не в силах выдавить из себя хотя бы единый звук. Мне казалось, если я заговорю, Виктор Евгеньевич звонко засмеется, как самое настоящее зло, и поглотит меня своей тьмой. Сейчас он был так страшен, что я дрожала после удивительной сцены ругательства с той загадочной девушкой, которую мне слишком жаль. - В чем дело? – все-таки спросила я. - Станислав с твоей мамой срочно уехали к его брату за город, беспокоит здоровье, - сдержанно проговорил он, когда бешенство и ярость одно за другим сменялись в его глазах. – Я живу недалеко, меня попросили приглядеть за тобой до вечера. - Нет, - недовольно отрезала я. – Я сама справлюсь, уже не маленькая. Позвоню Саше, погуляю с ним еще немного. - Насколько я знаю, тебе нужно колоть лекарство в пять часов вечера, сейчас уже, если не ошибаюсь, четыре, а прием медикаментов обязателен в твоем случае, - для убедительности своих слов он закатил рукава рубашки, метнул серьезный взгляд на наручные часы, и одобрительно кивнул. – Попасть домой самостоятельно не получится. Живешь ты далеко, а на таски денег нет. Я бы заплатил за тебя, однако сам без зарплаты выживаю на последнюю тысячу рублей. - И вы выбрали скучные посиделки с девочкой-инвалидом вместо того, чтобы с достоинством провести вечер перед выходными? – В нашем учебном заведении случился пожар на втором этаже недавно, и многие кабинеты пострадали – сгорела мебель, потрескались окна, от некоторых учебников не осталось и следа, - поэтому, сговорившись, преподаватели оставшуюся неделю отметили красным в календаре как выходные дни, в то время как в школе будет проводиться активный ремонт. - В принципе, мы могли бы сыграть в карты, - он призадумался, примостившись сзади и схватив мою коляску за поручни, медленно двигая ее вперед по дорожке, - или Монополию, или, предположим, посмотреть фильм. - Как обыденно и скучно, - простонала я. - Другого предложить не смею, - усмехнулся. – Ты еще маленькая. – Он о чем-то задумался, вероятно о том, что невозможно предложить других развлечений с таким человеком, как я. Ведь кто согласился бы побросать со мной мячик, или, скажем, сыграть партию в бадминтон, или даже настольный теннис? Это звучит оскорбительно. На этом наш разговор подошел к концу. Наверное, я хотела бы побеседовать с этим человеком, в особенности интерес загорался в вопросе, кем являлась та необыкновенная девушка, странноватая в своем невоспитанном поведении, и бледная, как мертвец, внешне. В том-то и дело, что это не мое дело, и постыдно с моей стороны задавать интересующие вопросы Виктору Евгеньевичу. Я ему ни друг, ни товарищ, ни дорогой человек. Всего лишь ученица, свалившаяся на его голову в предвыходной вечер. В моем случае лучшим проявлением вежливости послужит гробовое молчание. Я поерзала в своем кресле, сказывалась усталость, поэтому оно мне ощущалось неудобным, и не мягким, как следовало бы, а твердым, как холодная бетонная плита. Хотелось прилечь в теплую постель и по уши натянуть на себя одеяло, в руках держать шершавую книгу с едва ли заметными пожелтевшими уголками от старости, и вдохнуть запах знаний, аромат других миров и истории, придуманных писателем. Вместо этого я ждала у светофора, напротив которого располагался небольшой магазин продуктов и продовольственных товаров, куда направился Виктор, бросив мне быстрое и торопливое: «Я за секунду», а я осталась ждать его рядом с собакой, привязанной к столбу на поводке. И, спрашивается, какие отличия между мной и этим пушистым чудом? Тем, что оно – чудо, а я… а я также привязана к столбу, к своему креслу. Это пожизненное заключение, и тюрьма мне видится местом райским, нежели быть прикованной в сидячем положении невесть насколько. До самой смерти, или сжалится Бог и подарит мне новую жизнь? Виктор не посмел соврать – дом действительно находился недалеко от школы. Стоило пройти улицу Максима Горького, пустынную и безлюдную, что на миг показалось, будто мы попали в параллельный мир без живых душ, мы очутились на улице Пушкина, где стройно в ряд возвышались многоэтажки новых построек, а в общем дворе старушки оживленно обсуждали последние новости и поливали пахучие петуньи из шлангов прохладной водой. - Виктор! – охнула одна из них, поправляя цветастый платочек на голове. – Слыхал, в новостях рассказывали? Пропали два брата, Сергей и Даниил Уфимцевы. И не могут найти их больше месяца, где черт этих наркоманов носит? - Не слышал ничего подобного, - глаза мужчины блеснули недобрым блеском. Пожилые женщины не отставали от соседа, всё выкрикивая и косясь на меня: - А кто эта девушка? Нашел себе молодую невесту? – хитро щурились и хором спрашивали они. - Да, скоро свадьба, - пошутил он. Удивленные вздохи и ахи заполнили всю улицу. В то время как они восхищались и говорили, какой Виктор благородный и чистый по крови человек, преподаватель незаметно проскользнул мимо них, скоростно затаскивая меня по лестнице в подъезд под номером два. Красная кнопка в лифте оповестила, что он занят, но Поляков покатил меня в противоположную сторону, к лестнице, ведущей в подвал. По специальной дорожке, предназначенной для инвалидных колясок, мужчина с предосторожностью спустил меня и замер у единственной двери с табличкой, свисающей на одном хилом гвоздике, где был написан номер квартиры: «06». Достав ключи, закрепленные какими-то брелоками, он торопливо открыл дверь и первым делом завез меня в квартиру. Дверь шумно хлопнула, и вместе с ней лопнуло мое сердце от различных эмоций. - Не пугайся, Ася, - ласково пропел он. – А мне нравится жить в подвале. Здесь тихо и не слышно музыки, которая каждый вечер играет из соседнего кафе, да и квартира обошлась мне в два раза дешевле, нежели купил бы я ее на этаж выше. Заметив мое молчание, он поинтересовался с примерной вежливостью, впрочем, как обычно: - Ты голодна? Я отрицательно покачала головой, но в животе предательски заурчало. Чего скрывать? Вкусно поесть? никогда не смела отказываться. - Я сварю тебе пельмени, - улыбнулся он, не дожидаясь моей реакции. Пройдя со мной на кухню, мужчина уверенно стянул через голову рубашку, и, отвернувшись к плите, принялся распаковывать пельмени из целлофанового пакета. По виду они были маленькими и аккуратными, да и пакет вряд ли из магазина. - Я лепил сам, - будто читая мои мысли, радостно произнес учитель. – Ты первая, кто испробует мои кухонные таланты на вкус. Если что, в верхнем ящичке активированный уголь, - весело уточнил он, подшучивая. Я рассмеялась. Пока Виктор Евгеньевич рукодельничал, пытаясь зажечь спичку и включить плиту, чтобы поставить кипятиться воду, я разглядывала уютную комнатку, где этот молодой холостяк обычно трапезничал в гордом одиночестве. Обои в теплых персиковых тонах, где-то висят картины, а в некоторых местах стены разрисованы специальными красками, без особых талантливых рисунков, однако всяческие узоры, закорючки и знаки могли заинтересовать гостей своей необычностью и загадочностью. Скромный деревянный стол, на котором стояли графин с прохладным лимонадом и корзина со свежими фруктами, в отдельной части кухни мягкий апельсиновый диван с большими подушками, напротив новейшая плазма с DVD-приемником и предлагающимися дисками и фильмами к нему. Возле настенного шкафчика с чайными приспособлениями и сервизом висело стекло в форме прямоугольника, а за ним виднелась огромная коллекция японских кухонных ножей. Названия были подписаны, но я с трудом прочитала некоторые, заплетаясь в языке, слова сами портились и не получались в произношении. - Сантоку, Когата Сантоку, Гумба, Дэба-бочо, Айдеба… - как на иностранном языке, ей-богу! Услышав то, как я стараюсь перечислить названия его ножей, учитель улыбнулся и развернулся ко мне, забывая, что он без рубашки. - Первый нож, Сантоку, - он открыл дверцу и бережно взял нож в руки за черную, плетеную натуральной кожей, рукоять. Поднеся его ко мне, чтобы я поближе разглядела японскую вещицу, Виктор сказал: - Это универсальный нож. Используется как для овощей, так и для мяса. - Красивый, - я осторожно коснулась пальчиком края лезвия, и пискнула, почувствовав жжение на коже. – Настоящий? - Мне отец привозил из Японии, кое-какие я привозил сам. Я летом по-прежнему подрабатываю в детских лагерях, и был один случай, когда я поехал в Японию, как давным-давно мечтал. Скупил там половину магазина! Как видишь, у меня целая коллекция. – Восторженно разводя руками, восхвалялся он. Положив нож обратно за стекло, учитель подмигнул мне, открывая дверцу соседнего шкафа. – Сейчас, покажу тебе одну прелесть… - Меч кай-гунто… - прошептал мужчина. Вытянув руки на всю длину, он, ладошками вверх, держал меч, длинный, около ста сантиметров. Рукоять деревянная, обмотанная плетенным коричневым шнуром, стальные ножи, выкрашенные в черный мрачный цвет, лаковое покрытие. Такое ощущение, что этим оружием не убивают, им создают искусство. – Морской офицерский меч тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Знаешь, во сколько он мне обошелся? Я покачала головой, прося в руки эту красоту японской культуры. Самой захотелось собирать такую коллекцию, поистине интересную и увлекательную! Но, когда Виктор повторил цену, я осторожно отложила меч на деревянный столик. - Сто тысяч, - сказал мужчина. – Для меня это огромная сумма, и любой дурак с моей зарплатой учителя не стал бы тратить такие деньги на такую ерунду. Но эта ерунда стала кусочком моей жизни. – Через минуту кай-гунто вернулся на место, спрятавшись в тайнике за шкафчиком с сервизом. – Как наркотики, эти ножи, - усмехнулся едко. – Только для здоровья не вредно, но ужасно и одновременно приятно трястись в ожидании нового ножа в твою новую коллекцию. Поверить нелегко. Сдержанный преподаватель точных наук в самом престижном учебном заведении нашего города, собирающий японские ножи, самурайские кинжалы и мечи. Так устрашающе звучит… Коллекционер. Эта небезынтересная новость заставила меня влюбиться в учителя еще сильнее, хотя сомнение приходило: куда еще сильнее-то, когда мои чувства безграничным водопадом текли из сердца прямыми путями в душу? Пока я справлялась со своими эмоциями и складывала мысли по полочкам, Виктор Евгеньевич положил мне нескромную порцию пельменей, покрыв всё двойным слоем свежей и белоснежной сметаны. В качестве выпивки преподаватель предложил мне клюквенный морс, который я с нарастающим удовольствием выпила в несколько глотков. Обед, если быть откровенно честной, не то, чтобы вкусный, он вдвойне вкуснейший! - Спасибо вам огромное, - поблагодарила я его своей сияющей улыбкой. Учитель и сам расцвел на глазах, достал газету и извинился, что уединится на пару минут с собой. По его словам, он каждый раз, после приема пищи, либо посвящает себя просмотру новостей по телевизору, либо читает свежий выпуск утренней газеты, которую не успел почитать в школе. На обложке яркими тревожными буквами алого цвета выведено: «Пропали Сергей и Даниил Уфимцевы!!!» Я оторвала от него взгляд и нахмурилась. Какой-то он необыкновенный. Внешность человека из средневековья, когда благородные рыцари с обожанием сражались с другими ради своих дам, характер совершенно непредсказуемый. Сегодня он серьезен, завтра он как дитя с беззаботной улыбкой, на последующий день он пленный ярости, гнева и своего внутренного демона. Кто он? Рыцарь, в котором я его вижу, или притворщик, которого видят в нем другие? А может быть и тот, и другой? А может… он взял на себя все роли? Случайно дернулось кресло, и я врезалась в тумбочку. Послышался треск, и только глянув под ноги я поняла, что грубейшим образом проехалась колесами по стеклянной рамке с фотографией, которая от столкновения с моей коляской упала на пол. Виктор оторвался от чтения газеты, и с тревогой в глазах вскочил со стула, становясь на корточки и один за другим доставая осколки. - Я… простите, - выдохнула я расстроенно. – Я извиняюсь за свою неуклюжесть. Он промолчал. Лицо его склонилось так низко в поисках фотографии, что я встревожилась, ведь учитель мог сломать себе шею, но он не нашел ее. Когда он полез под диван, думая, что она там, я разжала ладонь и стала рассматривать разорванную фотографию, которую мгновенно заметила под собой. Сердце забилось сильнее. На меня смотрела маленькая девочка… или не девочка, а мальчик? Как понять, когда ребенку на изображении не больше двух месяцев? Младенец с унынием смотрел куда-то в сторону, поджав маленькие губки, и сжимал пальцами махровое полотенце, в которое завернут после принятия ванной. Редкие волосики его торчали в разные стороны, по тонкой шее и оголенной груди стекали капельки воды. Дальше разглядеть фото мне не дали, учитель с раздражением выхватил его у меня из рук. - Я… извините, извините, извините… - только могла повторять. Голос мой дрожал, стоило встретиться с пустым взглядом Виктора Евгеньевича. Мужчина так и стоял на корточках передо мной, сжимая в ладонях фото, и от того, что его пальцы вспотели, фотография превратилась в бесполезный клочок бумажки. Я прищурилась, и заметила, как по его четко выраженным скулам стекла скупая мужская слеза. - Я не знала, что у вас есть дети, - заговорила я. «И не знала, что есть жена», - пронеслось болезненно в голове. - Ванечке было два месяца, - сказал он. – Но теперь я на протяжении трех месяцев хожу на кладбище и приношу ему цветы. - Примите мои соболезнования, - прошептала, не могла выдать большего. Виктор ничего не имел против того, что я с сожалением положила ладонь на его чуть вздрагивающие плечи. Я разбила рамку с фотографией его умершего ребенка-младенца. Что значит неловкий момент? Это хуже неловкого момента. - Что с ним случилось? – На этом вопросе он поднялся на ноги и скрылся в другой комнате. Так как комнат в его доме всего три: кухня, зал, спальня, - ванная не в счет, - а единственная комната с дверью – это спальня, именно туда он направился, скрываясь от моего допроса. Все-таки не надо было спрашивать…, да и с женой, видимо, не сложилось. В квартире царил порядок, но не достаточной идеальный, если бы в доме жила особь женского пола. Он одинок. Когда я осталась одна, я ощутила мурашками на коже на себе такую боль, которую прежде не испытывала. Нет, то, что произошло со мной – боль физическая, которая вскоре принесла за собой и душевные утраты, но со мной пришло кое-что, что помогает справляться с мыслью о своем безотрадном существовании – смирение. Виктор Евгеньевич потерял частичку своей души. А я осталась жива, без частички себя, но жива. Небеса забрали его ребенка. Если рассчитывать верно, ребенка он зачал буквально через месяц после трагедии с автобусом. Не могу предположить, что он женился. Это могла быть случайная связь с женщиной, с которой они приняли решение сохранить жизнь. Которую всё же не смогли удержать на земле. И спрашивать, добиваясь правды, что случилось на самом деле, я не собиралась. Однако дикий интерес будет пытать меня тусклыми ночами. На часах, настойчиво тикающих возле холодильника, без двадцати минут шесть. Мне необходимо ровно в пять колоть специальный препарат, иначе потом становится невыносимо плохо. Болезненные судороги в ногах, и хоть я не могу ими двигать, ощущается борьба, скрытая за кожей. И хочется истошно кричать. И стало страшно, ведь время давно не пять, а я еще не укололась. Голова медленно подкруживалась, тошнота подкатывала к горлу, в животе неприятно и колко тянуло. - Виктор Евгеньевич! – прикрикнула настороженно я. – Я вас прошу, простите меня. Я не затрону больше эту тему. Только помогите мне, иначе я умру от этой адской боли. – Адской боли не было, но что-то предсказывало мне, что через несколько считанных секунд она проснется. Преподаватель появился в проходе на кухню, когда я уж подумала, что он не высунется из своей спальной комнаты. Он переоделся в свободные серые спортивные штаны, подчеркивающие его сильные и подкачанные ноги, и такого же оттенка облегающую футболку без лишних надписей и рисунков. Сложив руки на груди, он спросил: - Что случилось? - Мама вам говорила, что мне нужно колоть препарат… - смущенно пробубнила я, но стоило ему услышать мои слова, как учитель в бешенстве помчался в прихожую и через секунду принес мою сумочку. - Ася, прости, я забыл, - извиняющимся тоном сказал он. – Доставай лекарство, я приготовлю шприц. Совсем не радовала мысль, что учитель будет проделывать процедуру, которую обычно берут на себя медсестра или мама. Другого выбора не было, ибо боль крадучись пробиралась в мое тело, а терпеть ее я не намерена. У меня, кажется, и не будет больше выбора. Ни в чём. Виктор Евгеньевич перевез меня в спальню, и, не медля, взял на руки и положил на кровать. - Хрупкая, как пушинка, - нежно улыбнулся он. Я-то знала, где просачивалась ложь в его голосе. Год и три месяца в сидячем положении, и я невесомая пушинка, которую сможет каждый поднять, что хлупик, что спортсмен? Боже упаси. - Вы точно умеете колоть? – С опаской осведомилась я, наблюдая, как он набирает в шприц желтоватую жидкость. Это лекарство без запаха, нежели мое предыдущее, которое, стоило открыть флакон, пахло на всю комнату, и неприятный аромат стойко держался целый день, а то и ночь. - Умею, - кивнул он. – Не бойся, - уверенная улыбка его не вселяла уверенности мне. Мужчина осторожно приподнял мою юбку, и я зажмурилась, чувствуя покраснение на щеках от стыда. Он только тихо хмыкнул и что-то буркнул себе под нос, смазывая внутреннюю сторону бедра проспиртованной ваткой, а в следующее мгновение я прикусила губы, чтобы сдержаться и не расплакаться. Минутная боль от резкого проникновения иглы под кожу, леденящее лекарство растекалось внутри меня, и стало легче, когда преподаватель вынул из меня шприц. Я облегченно выдохнула, одергивая юбку обратно: - Спасибо. Он вопросительно изогнул бровь и взял меня за обе ладошки с предельной мягкостью и заботой: - За что? Я не сделал ничего особенного. Он неожиданно отпустил мои руки и отклонился назад. Присел рядом на краешек кровати, медленно потянулся к моей голове и захватил запутанный локон, выпрямляя его и с задумчивым видом накручивая на палец. Мне оставалось прерывисто выдыхать и возноситься к небесам, когда такое мгновение по-настоящему осветляло отчаявшуюся душу. Мужчина не прекращал ласкать своими прикосновениями мой несчастный локон волос, и тело покрывалось дрожью от легкого возбуждения, и заставляло запечатлеть в памяти ощущения от его многообещающего касания. - Так что, вы с Сашей встречаетесь? – по-отцовски поинтересовался преподаватель. Я кивнула, но тут же добавила: - Но я не люблю его. Я согласилась чисто из-за того, что мне его жаль. – Внутренне мне кто-то подсказывал, что я должна быть открытой перед этим человеком, если хочу заполучить его доверие в ответ. И я не стыдилась своего признания. - Или от того, что тебе скучно одной? – коротко хохотнул он, предполагая. Его предположения оказались верны. - Скажите честно, вы помните, что случилось в тот вечер, во время аварии? Когда мы лежали на траве, прощаясь с жизнью. - Нет, - пожал он плечами, не проявляя заинтересованности. – Если это так важно для тебя, что ты спрашиваешь меня об этом во второй раз, напомни, что тогда такого случилось, из-за чего ты не спишь ночами? – Ехидный взгляд его кристальных глаз, вновь чистейших, как прозрачная вода в озере. Я не отрывала глаз от его пухлых губ, и он будто специально облизывал их длинным языком. Я сплела наши пальцы в замочек, а сама с огромными усилиями потянулась к лицу мужчины, другой ладонью касаясь его колючей от небритости щеки. Зажмурившись, я соприкоснулась с его губами, и не двигалась, пока учитель не слился со мной в мимолетном поцелуе, полном жарких, жадных и страстных рывков и движений губами. Он отшатнулся в сторону первый, оторвавшись если не без охоты, то с испугом от меня. Его лицо сияло от изумления. Мое лицо горело от стыда. Мужчина скрылся в прихожей, и через пять минут я услышала, как он звонил моей маме и просил забрать меня домой, и чем скорее, тем лучше, сказываясь на срочном вызове на работу. Я всхлипнула и почувствовала жжение в глазах. И единственным выходом нужно было убежать – убежала я, спрятав лицо в подушке, которое проваливалось в простыне, и проблема эта впитывалась в ткань, как и бегло бегущие слезы.