Холод и тепло

Ханабуса уже бывал здесь. Только в прошлый свой визит он прятался в коридоре, боясь малейшим шорохом выдать себя, а сейчас стоял на обозрении прямо в центре комнаты, залитой лунным светом, и ничто не могло его защитить. В воздухе опадающими лепестками кружился аромат сакуры, тонкий, едва ощутимый и оттого бьющий по обонянию росчерком лезвия. Хио Шизука умерла, ее тело истлело, а запах все еще был тут, словно она ненадолго вышла и вот-вот вернется. Только она не вернется, и Ханабуса чувствовал: ему тоже нет пути назад. Его заметили и теперь не отпустят. В глазах, по-прежнему прекрасных, с алым, точно кровь, капающая с длинных когтей, блеском, застыло сожаление — ну зачем Ханабуса разгуливает там, куда запретили соваться, а если уж решил поиграть в шпиона, отчего так плохо прячется? В яркой, светящейся радужке Ханабуса читал свою судьбу — он вытянул плохую карту из колоды Таро, на которых любит гадать Римма. Даже если б он осмелился убежать, кара настигла бы его в любом случае, на несколько мгновений позже, чем сейчас, но все равно именно этим по-аристократически изящным пальцам, о прикосновении которых он в тайне мечтал, суждено сомкнуться на его шее или вырвать сердце, как у той, чью смерть ему не посчастливилось увидеть. Статная фигура в белой форме приблизилась к юноше, наклонилась, изучая выражение откровенного ужаса на его лице, и покачала головой с обреченным вздохом, словно Ханабуса ребенок, которого предупреждали, но он нашкодил, и его вынуждены наказать. — Кто еще знает? Кому ты проболтался, Айдо? Мне жаль, но я не могу оставить свидетелей, — тихий ровный голос, казалось, наполнил помещение до краев и завибрировал, вкручиваясь ледяной спиралью в виски. — Никто... Только я... — сведенное спазмом горло выталкивало неясные, булькающие звуки, но юноша силился ответить, чтобы донести до будущего палача: он ни с кем не делился тайной, и она умрет вместе с ним. Зачистка возможных свидетелей страшила больше, чем грозящая ему гибель. — Правда? Ты уверен? Вдруг ты говорил во сне? Тогда тебя слышал Каин... Ты всегда втягиваешь кузена в неприятности. Вы же с ним не разлей вода... — Нет!.. — на миг собственный отчаянный крик оглушил Ханабусу. Комната закружилась адским вихрем перед глазами, а запах отцветшей вишни приобрел оттенок разложения. Только не Акацуки! Он вообще ни при чем. Не в этот раз. Его и близко не было, когда белоснежная ладонь их лидера раздавила еще бьющееся сердце Шизуки. — Он не знает!.. Нет... Я клянусь жизнью… — Твоя жизнь и так в моих руках, — усмешка на выразительно очерченных губах отрезвила. И правда, кого он умоляет? Хладнокровного убийцу, который притворялся принцем из сказки? А притворялся ли? Он даже не прилагал усилий. Это они сами надели на него маску, поверили в иллюзорный образ и просто не замечали очевидного. Канаме не обманывал их. Они сами обманули себя. Страх склизкими щупальцами сдавил внутренности, к горлу подступила тошнота, когда Ханабуса наконец понял: каждый из них обречен, каждый пожертвует жизнью — кто раньше, кто позже, но ритуальный кинжал заточен, и алтарь для заклания приготовлен для всех. Как будто бы подул арктический ветер, и в комнате мгновенно понизилась температура. Прежде холод не причинял Айдо дискомфорта — все благодаря его способностям аристократа, — а сейчас юноша замерзал изнутри. Иней расползался от сердца по сосудам и капиллярам, сковывая кровь в кристаллическую массу, омертвляя ткани, выгрызая из легких кислород. — Сожалею, Айдо. Вы все пешки в моей игре, и твоя партия сыграна. Спи спокойно. Окружающий мир сузился до карих глаз, которые смотрели на него равнодушно — не он первый и не он последний, таких, как Ханабуса, будет много. Если это существо и умело чувствовать, то грустить о ненужной вещи — пешке — точно не станет. В неотвратимо уходящие минуты Ханабуса не хотел видеть хорошо знакомое лицо в обрамлении каштановых локонов, склонившееся над ним, крадущее затухающие искры его былой жизни, лучшие моменты и воспоминания, которым суждено кануть в забвение. Сухие губы накрыли его уста не для того, чтобы подарить удовольствие, а чтобы попрощаться. Сознание опутал густой молочный туман, и лепестки незримой сакуры с тихим шелестом опали наземь. Его последний выдох забрали губы Канаме.

***