Холод и тепло

Первое ощущение — это теплая ладонь, легонько хлопавшая его по щекам. Ханабуса встревожился — что случилось? — и мучительно медленно открыл словно слипшиеся от мороза веки. Рядом на кровати сидел Акацуки, взъерошенный, с испуганными глазами, и звал его по имени. — Да что такое? — прохрипел юноша. Странно, он как будто бы молчал целую вечность, и связки сцепились комом, потеряли эластичность и не подчинялись ему. Ханабуса прокашлялся. Горло болезненно царапало, и только стакан воды, который кузен поднес к его губам, успокоил неприятный зуд. — Ты кричал во сне. Я пытался тебя добудиться, но ты никак не реагировал, — пояснил Акацуки в ответ на вопрошающий взгляд Айдо, пока тот с жадностью пил прохладную жидкость. — Тебе кошмар приснился? — Пальцы Каина коснулись его лба, убирая прилипшую к коже влажную челку. А он, оказывается, вспотел. Хотя ему точно не было жарко, пока он спал — Ханабуса оценивал смутные ощущения, и крохи воспоминаний вспыхивали светлячками в мозгу, но, когда он пробовал соединить несколько фрагментов вместе, они ускользали, будто песок в стеклянную колбу часов, и цельная картинка сновидения никак не формировалась, словно была заколдована или проклята. — Не знаю... Не могу вспомнить, — со вздохом признался Ханабуса. Рука кузена гладила его по спутанным и растрепанным волосам, наверняка похожим на разоренное птичье гнездо. Правда, собственная внешность не заботила юношу в данную минуту. Он не знал почему, но интуиция подсказывала: не стоит ворошить тот сон, пусть он пребывает за гранью тишины, запертый в непроницаемый ящик, и лучше не заглядывать внутрь, не интересоваться содержимым. Он и так без конца сует нос куда нельзя, а последствия спонтанного любопытства, как правило, аукаются розгами и болью. Айдо поежился. Плотные шторы лишь частично скрадывали завывание ледяного ветра за окном. Из щелей между стекол поддувало, и тело Ханабусы, которое обычно не чувствовало холода, дрожало, как редкие листья на оголившихся по сезону деревьях. — Спасибо за воду. Извини, если напугал. — Ханабуса скользнул под одеяло, отворачиваясь на бок, и зарылся носом в мягкую, пахнущую лавандой подушку. На глаза упала челка — Айдо втянул голову в плечи, укутываясь до кончиков ушей объемным покрывалом, прячась от заунывных стонов ветра и взгляда Акацуки, полного тревоги. Но тепло нагретой постели и толстой ткани, набитой пухом, не могли его защитить. Он лежал крепко зажмурив глаза, стараясь уснуть, а мир затаился, точно хищник в кустах, выжидающий удобного случая, чтобы прыгнуть на него со спины и вцепиться острыми, истекающими слюнями клыками в его горло. С того момента, как он увидел гибель чистокровной принцессы и знал имя ее убийцы, он позабыл, что значит чувствовать себя в безопасности. Хорошо бы отсечь кусочек памяти и сжечь страшный, пропитавшийся ароматом крови и сакуры фрагмент, лишь бы не мучиться, не жить в постоянном страхе. Только как подобное осуществить? Рядом вздохнул Акацуки — ветер умолк на миг, и Айдо отчетливо уловил негромкий звук. — Ханабуса, может, хватит... держать все в себе? Так недолго и спятить… — Я же сказал: я не помню свой сон... — Пухлая подушка поглотила его слова, настолько близко он придвинулся к ней, практически лишая себя воздуха. Однако Каин разобрал его мямленье. Неужели у него такой идеальный слух, или он умеет читать его мысли? Не приведи небо, конечно… — Я не про сон. Ты сам знаешь о чем я. Ты уже неделю ходишь не похожий на себя: часами молчишь, не заигрываешь с фанатками, едва прикасаешься к еде. Разумеется, нас всех шокировало убийство Хио Шизуки, но ты изменился больше остальных. С ночи рождественского бала я не узнаю тебя, Ханабуса. Ты даже забросил любимую коллекцию, спрятал все в шкаф и повесил огромный замок. Это не просто странно, это почти... "Ненормально", "безумно"? Айдо выше подтянул одеяло на голову и свернулся калачиком. Как он может рассматривать фотографии Канаме, когда видит его постоянно в Академии, смыкает веки, а вместо черноты — серебристый свет, который озаряет цветастое кимоно в алых пятнах и руку, насквозь пронзившую грудь с левой стороны? Внутри Ханабусы теперь скручивался тугой липкий комок страха, вызывающий дурноту, стоило мельком взглянуть на длинные красивые пальцы Курана с безупречными окружьями ногтей. Во что Айдо верил все эти годы? Кого возвел в ранг божества? Он бы с удовольствием избавился от своей коллекции, которой раньше любовался с трепетом и благоговением, вдыхал дымку запаха и прижимал к груди. Но тогда Акацуки точно обо всем догадается, а подобное нельзя допустить. Для Каина безопаснее считать его странным, сумасшедшим... Хотя... кузен ведь не озвучил последнее определение. Значит, жалеет его, как обычно. Каин жалел его, когда Ханабуса тихо скулил в подушку от боли после очередного сурового наказания Канаме, жалеет и сейчас, когда его душит страх и плохое воспоминание. Матрас прогнулся под сильным телом, и Ханабуса почувствовал, как Акацуки придвинулся к его гнезду из одеял, в котором он прятался, и наклонился, обдавая его макушку хриплым дыханием. — Прости. — Ладонь Каина опустилась на его надуманную, но бесполезную броню, и уже от одного его прикосновения стало теплее и легче. — Это не мое дело. Ты можешь вести себя как хочешь. Просто я... очень волнуюсь. Если тебя что-то тревожит, не неси это в одиночку, поделись со мной. Рассказать? А имеет ли он право... ..."Кто еще знает? Кому ты проболтался, Айдо?.. Ты всегда втягиваешь кузена в неприятности. Вы же с ним не разлей вода. Я не могу оставить свидетелей"… Что? Его как будто ударили под дых и оглушили свинцовым молотом. Где он слышал эти слова? Когда?.. Тягучий, обволакивающий, точно паутина беззаботную муху, голос; призрак сожаления за длинными ресницами в карих радужках с алыми всполохами. Во сне. Воспоминание накрыло колючими, царапающими сердце льдинками. Это был сон, от которого он очнулся с пересохшим горлом и волосами, слипшимися от пота. Ханабуса прикусил губы, беззвучно всхлипывая. Ему нельзя открывать рот и даже заикаться на эту тему. Он ничего не видел, ничего не знает. Ничего не было. И дело не только в том, что страх за жизнь единственного брата опутывал его клубком ядовитых змей. Акацуки и не ведает, насколько чище и свободнее дышится, когда тайны запечатаны тяжелыми засовами, а иллюзии не развеяны солнцем осознания. Сам Ханабуса всем сердцем желал забыть все и жить, как прежде, невинным любопытством, без этого груза в виде опасного жуткого секрета. Минуты утекали, а ответа Ханабусы так и не последовало. То, что Акацуки его ждал, казалось правильным. Просто Айдо не представлял, что говорить. "Все в порядке. Меня ничего не беспокоит" — вранье. Каин не поведется на нелепое объяснение. Ну, а другие идеи на ум не шли. Пальцы Акацуки зарылись в его волосы, легонько ероша светлые прядки. Юноша вздохнул — ему нравилось, когда его гладили по голове, а сейчас сей незатейливый жест уменьшил чувство тревоги, которое до сих пор не отпускало Ханабусу и держало крепко, как в тисках. Интересно, если бы кузен обнял его, он бы поверил в иллюзию, что все еще может быть в порядке? Хоть на несколько мгновений. Родственные узы всегда дарят успокоение. — Значит, не расскажешь? — Голос раздался ближе, чем он рассчитывал. Ханабуса в смущении и испуге быстро-быстро замотал головой. Несмотря на его упрямство, к нему по-прежнему прикасались ласково, как к сокровищу. — А когда будешь готов, расскажешь? — Дыхание Каина почти затихло. Ханабуса ясно ощущал изменение — они же находились так близко друг к другу. Вот что значит ждать, затаив дыхание. "Он боится пропустить мой ответ", — и у Ханабусы кольнула совесть. Он никогда не подготовится морально, не сумеет сообщить о том, что он видел из черной тени коридора. Если только дьявольский ларец не откроет кто-нибудь другой... Но не будет ли это поздно для них всех?.. Ханабуса очень медленно кивнул, чтобы его безгласный ответ аккордом затмил лишние в их ситуации слова. Его услышали, поняли — и ритм дыхания кузена опять вошел в норму. — Ладно. Меня это пока устраивает. Спи. — Акацуки напоследок взъерошил золотистую шевелюру, нежно пригладил особенно спутанные пряди и отстранился с вполне логичным намерением. Теперь ему и правда нечего делать в кровати Ханабусы, если тот не желал общаться или больше не нуждался в утешениях Каина. Или все же... нуждался? Акацуки замер, пойманный в плен бирюзовых глаз. Он, конечно, не был наделен даром чтения мыслей, но с легкостью угадывал оттенки настроения Айдо и мог интуитивно разобрать его просьбу, даже если губы Ханабусы не шевелились, и он не кивал и не качал головой. Айдо распахнул тугой кокон одеяла, отодвинулся, и Акацуки молча принял его правила, ложась рядом на нагретую простыню. Что им руководило, Ханабуса и сам осознал не до конца. Пока его гладили по волосам и говорили с ним, он чувствовал себя огражденным от всех тревог, точно его спрятала под теплое крыло большая птица. Ему было страшно лишиться защиты любимого брата, а глаза застилала безысходность новой встречи со своими кошмарами. Столь реалистичные, жуткие сны, как правило, возвращаются, и у юноши не хватало духу столкнуться с ними один на один — кому захочется еще раз ощутить рядом с сердцем ледяные когти? — Скажи мне, что все будет хорошо, — шепотом попросил Айдо. Они вдвоем словно оказались в мыльном пузыре, отрезанные от остального мира, а значит, в безопасности. Не хотелось громким звуком или неловким движением повредить хрупкую оболочку, соединившую их. — Обязательно будет, — также тихо пообещал Акацуки. — Правда? — Правда. Светло-карие глаза Каина не обманывали. Ханабуса всматривался в них, выискивая сомнение, которое перечеркнуло бы убедительную ясность его голоса, но Акацуки не отводил взгляда, и его вера в лучшее будущее была искренней. Ханабуса подполз к нему вплотную и обнял. Его обняли в ответ. Пальцы заняли свое законное место в его волосах, поглаживая кожу, перебирая завитки на макушке, и юноша уткнулся в шею Акацуки, вдыхая запах корицы и апельсинов. Сейчас можно расслабиться, не думать, не вспоминать и насладиться моментом воцарившейся тишины — ветер закончил печальный напев, идиллию не нарушал даже шорох, только их дыхание в едином ритме. Впервые за прошедшую неделю Айдо почти без страха закрыл глаза, и его тело в сильных, нежных объятиях расслабилось, ибо он увидел благостную черноту — не вязкий и густой, как рисовая каша, туман и не омытое кровью дерево сакуры без цветов. Это то, что он желал — забыть хотя бы ненадолго о страхах и опасности. И он обрел это, окутанный и убаюканный теплом родных рук. Ханабуса не знал, что принесет с собой завтрашний день или что случится через месяц, скинет ли Канаме его фигуру с шахматной доски и какова стратегия их названного принца. Но рядом с Акацуки в эти тающие, будто снежинки на коже, послеполуденные минуты хотелось верить или, по крайней мере, надеяться на светлое будущее, на то, что все действительно будет хорошо. Сквозь сон он ощутил прикосновение губ, осторожное и легкое, точно бабочка подлетела к цветку. Одно мгновение и один выдох. Не украденный, как в том кошмаре, а разделенный на двоих. Ханабуса не вздрогнул от испуга, лишь завозился под одеялом, прижимаясь теснее к крепкому стройному телу, млея в его умиротворяющем жаре, улыбнулся и засопел дальше. Сегодня его защитят от кошмаров.