Семь пороков Микки Милковича

- Что, Мик, кишка тонка? Галлагер смотрит с легкой ухмылкой. Уставился прямо в глаза и лыбится. Провоцирует, сука. Вздумал взять на слабо. Больше всего на свете Микки ненавидит, когда его называют трусом. Нет, не так. Есть кое-что похуже. Больше всего на свете Микки ненавидит, когда Йен Галлагер называет его трусом. И снова нет. Больше всего на свете Микки ненавидит быть трусом. Для Йена Галлагера. Вот это уже больше похоже на правду. В конце концов, кто этот рыжий пидор такой, чтобы называть его трусом?! Как он может называть трусом его — самого Микки Милковича? Как он смеет так самоуверенно говорить это, когда Микки в любую секунду может выбить все чертовы зубы из его грязного рта? Стоит ему только захотеть. А то, что он не хочет — это уже другой вопрос. Никто не вправе называть Микки трусом безнаказанно, и этому мудаку крупно повезет, если он отделается всего парой сломанных костей и сотрясением мозга. Так думает Микки. Так Микки убеждает себя. Так Микки обманывает себя. Так Микки прокручивает эти мысли у себя в голове, полностью осознавая их абсурдность. Видимо, он слишком горд, чтобы хотя бы мысленно принять поражение. Он не ненавидит Йена Галлагера. Черт возьми, он слишком сильно его не ненавидит. - Блять, нет, - Микки фыркает, сводит брови на переносице и отворачивается, не зная, куда деть взгляд. - У меня просто есть чувство собственного достоинства, сраный ты педик. А еще бейсбольная бита. - Да ладно тебе, ты никогда не ударишь меня. - Хочешь проверить? - Ну давай, врежь мне, здоровяк, - Йен делает шаг к нему и поворачивает голову, подставляя скулу для удара. Теперь они стоят так близко, что Микки мог бы рассмотреть каждую веснушку на лице рыжего. Если бы, конечно, захотел. Но зачем ему заниматься таким пидорским бредом? - Я жду. О, Микки надает ему по морде, если ему так хочется. С каких это пор Милковичей надо просить дважды, когда дело доходит до драки?.. Только почему-то, когда Микки смотрит на лицо Йена — то самое, которое находится в десяти сантиметрах от его собственного — ему хочется податься вперед и запустить язык в его рот, а потом прижать грубо к стенке и вытрахать из него всю эту дурь, а вовсе не вмазать кулаком по лицу. О, совсем нет. - Иди, блять, нахуй, - сердито выплевывает Милкович и резко разворачивается, задевая Йена плечом. - Не буду я тебя бить. - Что, даже ударить слабо? - поддевает Галлагер. На его лице по-прежнему дурацкая ухмылка. Микки сжимает челюсти. - Вот зачем ты?.. - Что? - Ведешь себя, как еблан. По роже давно не получал, что ли? Соскучился? - По нежным прикосновениям твоих ботинок к моим ребрам? Микки чувствует, как закипает внутри кровь. Еще чуть-чуть — и все его тело пробьет крупная дрожь, а голова пойдет кругом. Он злится так, что не хватает воздуха. Всего воздуха в земной атмосфере не хватит, чтобы вытеснить эти тяжелые чувства из его легких. Микки злится не на Йена. Просто это начинается снова. Он чувствует. И все это хорошее настроение — не просто так. Ничего теперь никогда не будет просто так. И от этого начинает тошнить и становится пусто и страшно внутри. Но Микки не трус. Особенно для Йена Галлагера. [...Я ждал, пока это все закончится, чтобы вдохнуть спокойно. Все закончилось, а я по-прежнему не дышу...] Микки копается в памяти и никак не может уловить тот короткий миг, когда обыкновенная шутка, простой подкол из тех, что являются неотъемлемой частью их отношений, выходит из-под контроля и превращается в проблему. Йен ведет себя, словно поехавшая тринадцатилетняя девчонка, истерит, прям как тогда в баре. Два месяца тому назад. И Микки кажется, он знает, что это значит. И это пугает до чертиков. Просто пиздец на самом деле. Так что пока Йен — все еще Йен, а не сломанная кукла, безвольно лежащая в кровати целыми днями, Микки не собирается терять время на всякую хуйню. - Ладно, давай, блять, закончим этот разговор, окей? - вдох, выдох, Микки. Не так уж и сложно, правда? - Как скажешь, - Йен пожимает плечами и выходит из комнаты. Микки ждет хлопка входной двери. Ждет, ждет... А вместо этого слышит кипящий чайник. Йен не психанул и не ушел — он делает кофе на кухне. Отлично. Просто замечательно. Кажется, единственный псих в этом доме — это сам Микки. Никто не предупреждал, что биполярное расстройство вызывает параноидальную шизофрению. Нехуевый такой побочный эффект для близких друзей и родственников. Это ведь действительно был всего навсего подкол, а не срыв, да?.. - Эй, придурок, и мне завари, - кричит Микки, выходя из комнаты. [...И каждое утро — револьвер у виска. В барабане только один патрон, но никогда не знаешь, какой из щелчков закончится выстрелом. Но он обязательно прогремит: не сегодня, так завтра. И с каждым пустым щелчком пуля подбирается все ближе и ближе. Я знал, что рано или поздно это случится...] Кофе получается водянистым и горьким. Кто, блять, вообще пьет кофе в девять часов вечера? Особенно такой отвратительный. Йен пьет и будто не замечает этого, а Микки кажется, что еще глоток — и его вывернет наизнанку. Он отхлебывает немного, и еще, но ничего не происходит. Настроение ни к черту. Кофе и того хуже. - У тебя сегодня смена в клубе? - спрашивает он так, будто бы не знает наизусть все смены рыжего. - Ага. - Не надоело еще трясти задницей перед старыми пидорами? - Не надоело еще спрашивать об этом? - в тон ему усмехается Йен. Еще как надоело. Но Микки молчит. Он не будет просить Галлагера уйти с работы только потому, что он не может заснуть, зная, что Йен в это время танцует стриптиз в гей-баре. Какого хера ему вообще должно быть не похер?! Да пусть хоть потрахается с этими извращенцами — Микки насрать. И на ебучие шортики из армейских штанов, и на шырево, которое так и норовят впихнуть в рот Йену тамошние клиенты. Микки не ебет. До того не ебет, что он разбивает бутылки пива о стену, и выкуривает полпачки, и сбивает костяшки о стену... У каждого свой способ выражать то, насколько ему похуй. Но просить Йена он ни о чем не будет. Он что, его персональная сучка, чтобы пресмыкаться перед ним? Вот еще. Милковичи не просят. - Пойдешь сегодня со мной? - спрашивает Йен. Он привык, что Микки околачивается где-то рядом и приструнивает особо прытких и жаждущих его тела. В конце концов, это чертовски приятно. - Блядь, Галлагер, делать мне больше нехер, - Микки залпом допивает остывший кофе. Мерзость. - Как хочешь, - Йен пожимает плечами. Микки с досадой думает, что если бы рыжий не спросил, то он бы без разговоров потащился в этот гребаный клуб. Ну вот кто его за язык тянул? - Пойду собираться, - говорит Йен и скрывается в спальне. Микки бурчит что-то нечленораздельное и откидывается на стуле. Делать действительно нечего. А он еще и выпил этого блядского кофе, так что теперь не заснет еще минимум час. [...Я хотел, чтобы ты был в порядке. Я хотел, чтобы мы оба были...] Йен выходит — полностью одетый и с рюкзаком за плечами — меньше, чем через три минуты. - Все, я пошел, пока, - он подходит к Микки, наклоняется и невесомо касается его губ своими. Пиздец: они старая супружеская пара. Только что Милкович ему обед в дорогу не собирает. - Эй, рыж... Йен. Постой. Галлагер оборачивается с интересом, и Микки притягивает его за тонкую ткань футболки к себе. Блять, и какого хера этот рыжий уебок такой высокий, что приходится вздергивать вверх подбородок? Милкович целует грубо, по-собственнически, сминая и прикусывая губы Йена. Но чем дольше они стоят, прижавшись так плотно, что не различишь, чье сердце это бьется, тем медленней и мягче становится поцелуй. Йен теплый — даже горячий, — и у Микки выступают на шее капельки пота. Он разжимает ткань в руке и перемещает ладонь на талию парня. Йен запускает пальцы в его волосы — так, что бегут мурашки, и бросает в дрожь. Кружится голова, подкашиваются ноги, они оба ищут опору и находят ее в виде стены сзади. Микки чувствует, как твердеет в штанах, а еще — как упирается стояк Йена ему в бедро, и от этого возбуждается еще больше. - Мне... Правда... Пора... - шепчет Галлагер в поцелуй. - Блять, Йен... Какого хуя?.. - Микки запускает руки под футболку рыжего, проводит по ребрам вверх, к ключице. - Мик, ты же знаешь... Новый менеджер... - Йен издает сиплый стон, когда вторая рука Милковича сжимает его задницу. - Он не любит, когда мы опаздываем... - Да срать я хотел на нового менеджера... - Хочешь, чтобы меня уволили? - Умгум, - мычит Микки, не отрываясь от губ парня. А что, отличная идея. Так он убьет двух зайцев сразу: и добьется увольнения Йена, и потрахается с ним на пороге собственного дома. Совместит приятное с полезным, так сказать. - Мы продолжим вечером, - подмигивает Йен, ловко выскальзывая из-под рук Милковича. - Блять, Галлагер, ты же не собираешься уйти сейчас и оставить меня с железным стояком в штанах? - Микки всплескивает руками. Рыжий коротко смеется и скрывается за дверью. - Именно это ты и собираешься сделать. Твою мать. Душу греет только то, что у Галлагера и самого джинсы топорщатся не меньше. А потом Микки вспоминает, куда идет его парень, и уж было поднявшееся настроение снова скатывается ко всем ебеням. Йен не вернется до самого утра. На секунду хочется забить на все и рвануться за ним. Милкович трет переносицу и тоскливо смотрит на часы: самое время для холодного душа. [...Из-за тебя моя жизнь стала похожа на чертов океан. Смотришь — штиль, а в следующую секунду — маниакальная фаза — взмываешь на гребне волны, а потом вдруг резко вниз — депрессивная фаза — и кажется, разобьешься о дно. Волны сменяли одна другую, штормило, не прекращая. Мы держались за руки на береговой линии. Надвигалось цунами...] Когда слишком устал, чтобы что-то делать, но слишком тяжело на душе, чтобы уснуть, остается лишь пялиться в потолок и выискивать взглядом хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Хоть трещинку, хоть пятнышко — что угодно... Но потолок неумолимо бел. Это было, кажется, уже хуеву уйму часов назад. Они валялись на кровати, и Микки смотрел на Йена, пока тот листал какие-то фотографии на своем телефоне. «Чего ты так смотришь на меня?», - засмеялся он. «Нужно мне, блять, очень на тебя смотреть», - с сарказмом пробурчал Микки и отвернулся. «Признайся, что любишь меня». «Нихуя подобного». «Что, Мик, кишка тонка?» - Ебаный Галлагер, - вздыхает Микки, поворачиваясь к стене. Стена шероховатая и грязная, в стену можно вглядываться. Потолок сводит с ума. - Ебаный Галлагер со своим ебаным клубом и ебаным кофе. Милкович никак не может решить: он слишком труслив, чтобы признаться в этом или слишком горд? И с каких это пор грань между гордостью и трусостью так измельчала? Да это и неважно. За окном уже полчаса как рассвело. Микки даже не ложился — это все из-за мерзкого кофе, а вовсе не потому, что Йен до сих пор не вернулся. Хочется уже наконец отключиться и провалиться в забытье. [...Я хотел остаться с тобой. И я даже успел посметь...] Йен приходит неслышно. Осторожно ставит рюкзак у двери и проходит в спальню. Устало стягивает одежду и забирается под одеяло, подавляя в себе порыв прижаться к Микки со спины— разбудит. Только вот Микки не спит. - Я признаю, - тихо говорит он. - Что? - Йен дергается от неожиданности и слегка приподнимается. - Спи, блять, вот что, - ворчит Микки в подушку. Он хмурит брови и стискивает зубы: второй раз он повторять не будет. А Йен улыбается глупо и довольно, и пододвигается ближе, обхватывая грудь парня руками. Тот вздрагивает от холодных рук, но не отодвигается. Йен уже давно уяснил: хочешь чего-то добиться от Микки — назови его трусом. И гордость сделает свое дело. Ведь больше всего на свете Микки ненавидит быть трусом для Йена Галлагера.