Семь пороков Микки Милковича

Жизнь — то еще дерьмо, знаете ли. Да, бывают взлеты и падения, потом снова взлеты... И снова падения. И так все время, как на долбаной карусели. Вверх-вниз, вверх-вниз, пока не закружится башка и не вывернет нахер. Так и живем. А самое дурацкое — это то, что если слезешь передохнуть, то за возвращение обратно придется заплатить. И Микки знает это. Знает, что если подозрительно долго мир не идет кругом так, что не успеваешь следить за происходящим — значит, скоро возьмут плату. А он не готов что-либо отдавать. О, нет. Наоборот, он хочет получить больше. Доволен ли Микки жизнью? В общем и целом — пожалуй, да. Хочет ли он до конца своей жизни слыть сутенером русских шлюх? Хочет ли жить в районе, который легко можно спутать с помойкой и не прогадать? Хочет ли делить дом с отцом-гомофобом, периодически навещающим тюремную камеру, братьями-засранцами, сестрой, ее ебанутым парнем-нигером с садистскими наклонностями, еще десятком шалав и вообще, похоже, с каждым третьим бомжом города? Вот над этими вопросами Микки иногда подумывает. И приходит к выводу, что скорее нет, чем да. Только у Микки никто не спрашивает, чего он хочет. Разве что Йен. Иногда, очень редко, когда выдается тихий и ленивый «диванный» вечер. И тогда Микки посылает его ко всем чертям или еще куда подальше. Ибо нехер задавать такие тупые вопросы. [...Что-то было не так. Я чувствовал это, знал наверняка и ненавидел до темных пятен перед глазами. Что-то было чертовски не так...] Микки шагает быстро и размашисто — по-другому не привык. Вернуться домой надо успеть до темноты. Черт его знает зачем — надо и все. Без задач и целей в жизни совсем непросто. А так хоть что-то: сходить в «Алиби», стребовать с Кева положенную долю за бордель наверху, проверить «девочек», вернуться. И уложиться надо за полчаса, максимум — час, потому что отсутствие ограничений и чересчур свободный график превращают жизнь в скучное унылое болото. Да, именно поэтому. А то, что смена Йена в баре для папаш-извращенцев начинается уже совсем скоро — это всего лишь случайное стечение обстоятельств, не более. Милкович прикусывает губу и раздраженно отмечает, что надо было взять с собой пистолет на случай, если этот уебок Кевин снова захочет пригрести к рукам то, что ему вовсе не принадлежит. Стрелять он не собирается, — вот еще, загреметь в тюрьму из-за горки насосанных купюр — но до некоторых по-другому не доходит. Да и с пушкой за ремнем как-то спокойнее. Нет, Микки, конечно, понимает, что Кевин — примерный отец семейства и все такое. О, Микки не по наслышке знает, каково это — иметь лишний рот, который нужно кормить, а у Кева еще и двойняшки. Или близняшки? Хуй их разберет. Микки как-то насрать на чужих детей, он и от своего-то был рад избавиться. Как оказалось, совсем не своего. Подумать только, какая неожиданность: его жена-шлюха оказалась той еще блядью! Но это уже другая история. А суть в том, что пусть у косящего под Иисуса бармена будет хоть сорок сиамских близнецов-мутантов, Микки не Национальный Банк или Энджи Зарго, чтобы всем давать. […Когда я видел твою улыбку, я не мог заставить себя не думать о том, что наслаждаться ей мне осталось недолго. Да и смех у тебя всегда был ужасно дурацким и раздражающим...] Возле бара все время ошиваются грязные бомжи. Проходишь мимо них — и глаза начинают слезиться от омерзительного запаха. Пот, помои, перегар, моча — ударная доза уже у входа и не самая лучшая рекламная кампания. - Помоги, а? - просит один такой, когда Милкович уже открывает дверь «Алиби». - На электричку. До дома доехать. - Денег нет, - коротко бросает Микки. Его всего передергивает от бездомных алкоголиков — до того они жалкие. Он подходит к барной стойке, и Кевин жестом просит немного подождать. В кои-то веки в «Алиби» не гуляет ветер и не шелестит перекати-поле. Милкович усаживается на высокий стул и опирается руками о стойку. Почему-то он не выкидывает из головы старика-попрошайку в тот же момент, как захлопывается за ним дверь бара. И неохотно ловит себя на мысли, что одобряет свой поступок. Он правильно сделал, что не дал этому бомжу денег. Этот старикашка непременно пустил бы их на выпивку. Так что, Микки, можно сказать, спасает его печень. Бездомные Чикаго, можете спать спокойно: Микки Милкович на страже вашего здоровья. Порой Микки тошнит самого от себя. […Я не хотел, чтобы тебе снова было плохо. От этого было плохо и мне, а я всегда был неисправимым эгоистом…] Микки управляется меньше, чем за полчаса, и он ужасно доволен собой. Он бережно перебирает стопку купюр, пересчитывая, не обдурил ли его Кев: всякое может быть. - Эй, мужик, одолжи денег на проезд, - снова просит тот же бомж. Микки переводит взгляд с него на зеленые банкноты в руках. Отмазка «нет денег» в этот раз не прокатит. - На проезд куда? В чудный мир алкогольного опьянения? - фыркает он и убирает деньги в карман. Бородатый старик показывает ему средний палец и бурчит что-то непонятное и вряд ли цензурное. Микки посылает его нахуй. Где-то сбоку догорает закат. Оранжево-розовый, он напоминает ему о Йене, но Микки отговаривает себя от пидорских ассоциаций и отворачивается. Спасибо, блять, но он уже до конца жизни насмотрелся на рассветы-закаты с телефона Галлагера. Еще одно милое дополнение маниакально-депрессивного синдрома, бонус, так сказать: «Осторожно! Возможно, люди, которым вы дороги, начнут ненавидеть некоторые природные явления. Или мир в целом». Микки толкает уже приевшуюся дверь, которую в этом доме никто никогда не закрывает: вечно тут кто-то ошивается. Да и не то чтобы кто-либо в Саус Сайде решился ограбить Милковичей. Да и не то чтобы тут было что красть. Надолго оставаться Микки не намерен — только спрятать часть денег в абсолютно засекреченное место, о котором никто не знает, а точнее, в жестяную банку в углу комода. А потом ему надо идти в стриптиз-бар, который он про себя называет «педофильским притоном» к Галлагеру, который... пошел туда босиком?.. Кроссовки Йена небрежно валяются у входа. - Йен?.. - зовет Микки настороженно. Рыжий уже должен быть в клубе. Милкович проходит по коридору и заглядывает в спальню. - Йен, ты чего на работу не пошел? Нет ответа. Закутанное в одеяле тело даже не шевелится. - Эй, чувак? Ты в порядке? - Микки подходит ближе, в его голове карточным домиком выстраиваются наихудшие предположения. И нужен всего лишь легкий порыв ветерка, чтобы разрушить их. Но воздух неподвижен. Йен тоже. […Я слушал твой пульс. Считал его зачем-то, сбивался и снова считал. Твое сердце билось идеально ровно — мое бешено гналось куда-то. Наверное, к тебе...] Отчего-то появляется идиотская мысль, проносится буквально за мгновение, что это все карма. Блядская карма: все из-за того, что Микки зажал старику на проезд. Не будь таким жадным, Микки: нельзя получить все и сразу. Вообще нельзя тебе получить ничего стоящего в этом мире. Все выгорает дотла, покрывается угольной корочкой и рассыпается от прикосновения. А потом кружится долго в воздухе полупрозрачным пеплом, оседает на кожу, забивается в нос и рот, переполняет изнутри. И медленно-медленно с тихим шипением кислотный пепел проедает дыру в глотке, выступает кровавыми пятнами на шее. Кипящая кровь сгустками сворачивается в горле — и вот ты уже не можешь дышать. Порой Микки думает, что начинает слетать с катушек. - Хэй, Йен? - Микки чувствует, как обида подкатывает к горлу и начинает жечь нестерпимо и стискивать его. Он забирается на кровать с ногами, даже не сняв грязных ботинок — плевать, все равно постель пора менять. Касается легонько плеча. Точнее, он предполагает, что это плечо — из-за одеяла хрен поймешь. И снова ничего. - Мертвым прикидываешься, да? -Микки раздраженно откидывается на кровати. - Блять, - шепчет он. Шепчет еще и еще, пока голос не срывается на крик. - Блять. Блять. Блять! - Мм... Не ори, - хрипит из-под одеяла Йен, и Милкович замирает, словно охотничья собака. - Йен? - Нет, Светлана, - с сарказмом раздается со второй половины кровати. - Ты... В порядке? - Микки жутко неловко произносить это. Святым девственницам так же неловко произносить трехэтажные маты. - Нет. У меня чудовищное похмелье,- стонет Галлагер. Милкович молчит секунд пять, а потом хмыкает: - Алкоголик ебаный. Йен вяло бросает в него подушкой. […Ты был лучшим, что случалось со мной. Лучшим из всего, что когда-либо случится. Ты попросту был самым лучшим и идеальным — мне же достаточно было быть твоим...] Чуть позже Микки вспоминает некоторые детали, на которые вчерашней ночью не обратил внимания, потому что был слишком сонный. Например, Йен пришел позже обычного — уже занимался рассвет — и, пока раздевался, умудрился что-то с грохотом уронить. Возможно, себя. - На работу сегодня не пойдешь? - спрашивает Микки. - Скажу, что заболел, - Йен садится на кровати и подпирает руками голову, будто она так и намеревается скатиться с шеи. Микки стаскивает с ног ботинки и кидает мимо Галлагера, понуро бредущего в душ. Он, конечно, мог бы попасть прямо в цель, но рыжий и так выглядит, словно вот-вот развалится на части. Микки просто некуда прятать труп. Милкович усмехается. И усмешка выходит вполне человеческой и даже смахивает на улыбку. Вопреки расхожему мнению, для этого не нужна причина. Просто он вдруг чувствует себя... хорошо, правильно, полно. Будто ему ничего больше не нужно: все и так есть. Порой Микки кажется, что он счастлив.