we were just like glue

Луи двадцать один, и его жизнь — дерьмо. Луи всегда считал, что сказки переоценены, им придают слишком большое значение. Когда мать начинала ему читать на ночь, он часто восклицал: «Все же не так, мам! Это не может быть правдой!» Ему всегда казалось, что он знает гораздо больше, нежели должен. Вся его жизнь словно один большой спойлер, и больше его ничто не удивляет. Но все дело в том, что даже если Луи и реалист, он восхищается идеалистами. Он считает, что этот мир был бы темным, безнадежным местом, не существуя на планете людей мечтающих и верующих во что-то светлое, идеальное. Луи тоже мечтает об идеальном, но совсем по-другому, не как те люди. Он мечтает об этом, ища идеалы в лепестках роз, в трещинках грунта, в смехе своих сестер, в тепле солнечных лучей и самое важное — в словах на страницах. Луи знает, что сказки нереальны, именно так он и сказал своему первому учителю по английскому, которая сразу же удивленно уставилась на мальчика. А позже она вдохновила его написать собственную историю, такую, чтобы сказки стали реальностью. Поэтому в возрасте восьми Луи начинает писать. Он пишет о мальчиках со суперспособностями и конце света, он пишет о раковых больных и их пути к излечению, о незнакомцах, которые встречают друг друга на пустынных дорогах куда-то, а потом обретают друг в друге дом, он пишет, пишет и пишет. И даже спустя годы он не забывает, что такой вещи, как счастливый конец, не существует. Все ошеломлены им, а он даже не знает причины на это. Ему всего лишь четырнадцать, а учителя без остановки хвалят его: говорят, он — вундеркинд. Луи считает, что учителя ненормальные, но он ничего не говорит по этому поводу. Томлинсон оставляет свое мнение при себе и продолжает писать. И он превращается в неком роде в отшельника и больше ни с кем не разговаривает. Все дело в том, что Луи буквально чувствует огонь внутри себя, он хочет проникнуть глубже в свою грудную клетку и разорвать ее на части — исколошматить со всей силы кулаками и распотрошить на маленькие кусочки. Луи излучает тепло. Он не отрицает этого, но, на самом-то деле, является гораздо большим, чем может представить. Луи как падающая звездочка, но прицел его слишком слаб, поэтому он не позволяет себе воспарить и оказаться у всех на виду. Когда ему предлагают контракт, Луи всего лишь шестнадцать. Они говорят ему, что покажут всему миру эти истории и выделят смехотворно огромные деньги, если паренек согласится. А Луи в ответ посылает этих людей нахрен. Он отстраняется от общества, но не совсем. Нет, все еще есть Лиам, и есть Зейн. Они видят в Луи то же самое, что и остальные, но они не пугают его — они взяли Луи под свое крыло и вместе создали что-то вроде дома. Отец Лиама — издатель, он печатает книги знаменитых, очень знаменитых авторов, и он известен в своем бизнесе, но Луи даже не знает об этом, потому что, ради всего святого, разве должен он вообще интересоваться профессией отца своего лучшего друга? Но однажды он забывает одну из рукописей в доме Лиама, а когда возвращается на следующий день, тот сидит на крыльце и выглядит очень застенчивым, а еще, пожалуй, провинившимся. — Мой отец ее нашел, — сообщает друг, когда Луи спрашивает не находил ли Пейн его рукописи. У Луи случается мини-инфаркт, он замирает. — Ее нашел твой отец, — повторяет медленно Луи. А затем переспрашивает: «Это точно?», сложив руки на груди. Лиам вздыхает, шмыгает носом, а затем мямлит: — Он думает, что ты станешь либо следующей сенсацией либо одним большим скандалом. Луи переводит взгляд на Лиама и опускает голову, поняв, что Ли вообще-то говорит абсолютно серьезно, потому что он не относится к тому типу людей, что любят поиздеваться над другими и являются вредными задницами. Лиам не задница. — Какое мнение у него обо всем этом? — отстраненно интересуется Луи, а его кожа покрывается мурашками; Томлинсону не нравится мысль, что его произведения увидели другие — особенно те, кто вообще не должен был прочитать их в числе первых. — Он запустит их в тираж, чтобы оживить, Лу, — тихо выдает Лиам, говоря о персонажах книги. Брови Луи практически исчезают под густой челкой, когда Томлинсон придвигается ближе к другу, садясь рядом. — Ему понравилось? — медленно спрашивает Луи и даже не смотрит на Лиама, вместо этого он пялится на глупое солнце, которое медленно, но верно садится. — Он влюбился в них, Луи. Знаю, что тебе не нравится, когда люди смотрят или оценивают твои работы, так что прости пожалуйста, я сожалею, — Лиам извиняется, выглядя растерянным, словно избитый щенок. — Эй, Ли, все в порядке, ладно? — шепчет Луи, обняв друга за плечи, но Лиам выглядит так словно собирается извиниться еще раз, поэтому Лу прерывает его: — Он сказал что-нибудь еще? — Ему интересно, не заинтересован ли ты в том, чтобы твои книги напечатали, — бормочет Лиам, а потом поднимает глаза, снова выглядя ужасно сбитым с толку и растерянным. — Я, конечно, ничего не ответил ему, потому что вспомнил про ситуацию несколько месяцев назад, когда те люди предложили тебе напечататься. И я ответил ему, что только ты можешь знать наверняка. Луи легонько улыбается Лиаму, потому что… Ли просто такой невероятный человек по своей природе, и уже только за это он заслуживает улыбки. — Ли, все в порядке. Как думаешь, я могу быстро переговорить с твоим отцом? Лиам кивает, прикусив нижнюю губу, а потом толкает ладонью входную дверь. — Он в кабинете. Луи кивает в ответ, стоя рядом с Лиамом, и получает от друга моральную поддержку. — Серьезно, все в порядке, — уверяет Луи, и оба они идут в кабинет, куда его ведет Лиам. Пейн останавливается перед дверью, снова обернувшись к Луи. — М-мне просто правда очень жаль, я знаю, насколько ты некомфортно себя чувствуешь в таких ситуациях, я понимаю тебя, и я никогда не хотел, чтобы такое случилось, — Лиам извиняется снова и снова, и Луи лишь закатывает глаза, хотя в груди бешено бьется обливающееся кровью сердце. — Все нормально. Просто… Как думаешь, тебе можно войти со мной? — спрашивает Луи, но его голос ломается на последних двух словах. Лиам теперь еще более растерян. Луи же думает, что если бы он посмотрел значение слова «растерянный» в словаре, лицо Лиама идеально бы подошло. — Да, да, конечно, Лу, — соглашается паренек и открывает дверь, позволяя Луи пройти первым. Прежде чем войти, Луи набирает полную грудь воздуха.

•••••

Луи выходит из кабинета с кипой бумаг, головой, забитой информацией, и испуганным взглядом. Он поворачивается к Лиаму, как только тот прикрывает дверь, а потом обнимает его без секунды раздумий. — Луи, ты сможешь сделать это, ты ведь знаешь, да? Если кто-то может, то и ты сможешь. Ты самый храбрый человек из тех, кого я только знаю, ты сможешь, Лу, — Лиам продолжает шептать успокаивающие слова над ухом Луи до тех пор, пока Томлинсону не кажется, что он вновь способен дышать. Ему придется поговорить со своей мамой и отчимом перед тем как предпринять что-либо, но это уже формальности. Луи действительно напуган. Когда он добирается домой и все же решается рассказать все родителям, те плачут, потому что так гордятся сыном, и даже сам Луи не может подавить эти ноющие чувства в груди. Даже когда он говорит отцу Лиама «да, вы можете опубликовать мои рукописи», он выглядит еще больше напуганным. Он вырос, и люди будут читать его истории, мысли, и все это реально. Действительно реально. Все это немного пугает парня, все эти официальные встречи и прочее. Ему все еще нужно найти редактора, которому он сможет доверить свою работу, и от этого Луи… Луи просто под огромнейшим давлением, но почему-то он не сильно переживает. Однажды в воскресенье Луи заходит в свою комнату и видит Зейна, который сидит на кровати и перелистывает комикс, о котором Луи не знает и которого раньше в своей комнате не видел. — Слышал, тебе нужен редактор? — вот как Зейн нарушает тишину в момент, когда Луи присаживается на небольшой диванчик, поставленный в его комнате. Луи фыркает, ударившись головой о стену. — Тебе Лиам проболтался, да? Есть такое, если честно. Не могу никого найти. Зейн издает возмущенный полувскрик, и Луи поднимает глаза, наталкиваясь на оскорбленное выражение лица Зейна. Луи мгновенно оглядывается назад, чтобы выяснить все ли в порядке, но как он ни пытается найти проблему за своей спиной, у него не выходит, и тогда он смотрит на Зейна, спрашивая: — Что? — Луи, ты не спрашивал меня, — напоминает Зейн, обиженно выпятив нижнюю губу, и у парня открывается рот, потому что он немного в замешательстве. — Подожди, ты… Ты предлагаешь себя? — скептически спрашивает Луи, и Зейн за это награждает его смущенным взглядом, но потом на него буквально налетает Малик, больно вцепившись пальцами в бока и ребра. — Конечно же, маленький кусок ты дерьма, — утверждает Зейн, не переставая щекотать Луи, а Луи не может прекратить смеяться. — Ты мог бы что-то сказать, намекнуть и пораньше! — наконец выдает Луи, когда Зейн прекращает щекотку и садится рядом с Лу. — Я? А сам-то? Ты такой… такой Луи. Как ты всегда умудряешься не замечать того, что лежит у тебя под носом? — шутя спрашивает Зейн, но его глаза невероятно грустны, Луи хочется скрыться от этого взгляда. Вместо того, чтобы ответить, он вновь тихо спрашивает, просто чтобы убедиться: — Ты правда будешь моим редактором? И Зейн устало вздыхает, прежде чем чмокнуть Луи в щеку. — Конечно же буду, маленький пиздюк. Думаешь, кто-нибудь еще сможет справиться с твоими ужасно пахнущими ногами и работающей кофеваркой в два часа ночи? — нежно спрашивает Зейн, толкнув Луи в бок. Луи издает звук, в котором смешивается вздох облегчения и писк. — Я тебя уверяю, Малик, ты еще полюбишь мои ноги и «кофезабеги», — утверждает Луи с надутыми губами, чувствуя, как тяжелый груз падает у него с плеч. Хотя Луи и не знал, кем работает отец Лиама, он знал, что мать Зейна — Триша — редактор у какого-то популярного автора, имени которого он не помнит, а Зейн перенял все ее знания. И в этом мире он никому не доверяет больше критиковать и оценивать свои работы, потому что пока Зейн — его лучший друг, он будет говорить Луи что тот делает неправильно, или что он делает зашибенно охренительно. Зейн честен с ним как и Лиам, если уж на то пошло. И у него голова идет кругом от разговоров о том, что Пейн примет в наследство компанию отца. Поэтому Луи не может сдержаться и спрашивает, правда ли это. Правда ли они будут втроем против всего мира. Луи всего шестнадцать, и он не знает готов ли возложить такой груз на свои плечи, позволить миру читать себя, дать всем знать о себе. Поэтому, несколько месяцев спустя, когда он сидит рядом с Зейном и Лиамом напротив Георга, Луи делает небольшое объявление. Все трое переводят на него глаза, а Луи выдает нервный смешок и говорит: — Я— Я не хочу быть собой. Я не хочу, чтобы мое имя печаталось на этих книгах. Могу ли я… могу ли я взять писательское имя? Псевдоним? Луи не поднимает глаза, позволяя тишине длиться так долго, как нужно. Отец Лиама утвердительно нарушает ее: — Без проблем. И что это будет? Луи поднимает широко распахнутые от шока глаза и слышит справа от себя смешок Зейна. — Правда могу? Георг кивает с легкой улыбкой на губах. — Конечно можешь! Никто не собирается останавливать тебя. — Правда? — Луи спрашивает еще раз, потому что это — это восхитительно. Георг цокает языком и слышит, как Лиам на этот раз тоже смеется. — Да, Луи, так что это будет? Луи замолкает, пытаясь придумать что-нибудь классное дабы ничего не испортить, и буквально кожей ощущает, как все в комнате излучают тепло. Наконец Луи придумывает, но псевдоним правда простой, но что есть, то есть. — Остин Уильямс, — выдает Луи, а на самом деле это всего лишь фамилия его отца и его второе имя, которое очень просто будет запомнить. Георг подмигивает ему и кивает. — Хорошо. Сделаем. Луи выдает кроткий восхищенный смешок, потому что, черт возьми, это его жизнь. Через пару месяцев состоится релиз его первой книги, Луи уже почти семнадцать, и он бросает вызов этому миру вместе с двумя своими лучшими друзьями.