Elvenpath

Азог, разумеется, был занят погоней за гномами, и весьма сильно занят: его подгоняли как необходимость быть верным господину, так и собственное жгучее желание поймать проклятого гнома и отмстить ему... Но, как гласит изречение Великого, "...иногда одно бывает необходимее другого", и бывают моменты, когда во время самой стремительной погони приходится делать передышку. По крайней мере, так он убеждал себя, ведь задержка во владениях эльфов грозила потерей времени. И опасностью потерять след чертова Оукеншильда. "Давно покромсали бы этих гордецов в клочья, если б не их проклятые стрелы", — шипели себе под нос его охранники, следующие по пятам, но их вожак не велел поднимать оружия без прямой надобности. Он давно привык полагаться на собственный нюх, и знал его возможности — практически безграничные. Коротким жестом, бросив несколько фраз на шипящем, как капли кипятка на камнях, орочьем наречии, велел свернуть вбок, в глубь леса. Гурт проследовал за ним в недоумении, но молча. Орки не привыкли спорить с вожаком, не привыкли и обсуждать его решения. Прекрасно, просто прекрасно. Он с наслаждением ощутил на грубой коже приятные касания листьев и тонких веток, втянул носом воздух, кажущийся застойным после постоянного свиста ветра на равнине. Запах завораживал, обещая скорую близость с лесным царем, и Азогу казалось, что он видит, как мелькает между листьев корона с цветками, неуловимо скрывается от прямого взгляда, сверкая где-то там, между листьев, серебристая мантия Трандуила. Его притягивали риск и опасность неожиданного поворота не туда, но риск этот был не того рода, какой испытываешь, бросаясь в битву с гоблинами или высиживая в засаде. О нет! Покалывающее ощущение и — что за странность — даже нечто вроде учащенного биения сердца. Азог был, как вы понимаете, материалистом: представления об Эру и Валар у него были самые примитивные, в предначальную гармонию не верил, да и вообще вряд ли мог ее ощутить — слишком уж хорошо постарался Моргот, искажая первоначальный образ эльфов. Но зримую красоту всё же отличал и выделял. Примитивный сенсуализм говорил, что он сможет насладиться эльфом, этой хорошо сделанной игрушкой, и вел его вглубь, к трофею, который посулил ему Леголас. Жалел ли тот сейчас об опрометчивом шаге? После неприятного разговора с отцом принц вернулся домой через неделю, мирно общаясь вновь, как ни в чем не бывало. Случайно встретившему его показалось бы, что на светлом челе принца нет и тени беспокойства. И только давно знавший его смог бы заметить, что резче стала складка между бровями, а в улыбке появился удовлетворенный характер. "Вволю набегался по степи", — подумал сперва Трандуил. Ну, он, конечно, обманывался. — Вижу, что ты достаточно развеялся, преследуя орков, — говорил он, обращаясь к сыну. — Надеюсь, твое впечатление не обманет тебя, — уклончиво отвечал сын. — Понял наконец, что гонять этих презренных тварей по всему Средиземью — дело бесплодное и неблагодарное? — Иногда и они могут быть полезны. Если знаешь, для чего их использовать. — Что ж, верно, — кивнул головой Трандуил, не замечая пока двойного дна в словах сына. — Как осведомители о делах тьмы... Как подопытные кролики для проверки магии или оружия. В кои-то веки, пройдя вечером в спальню отца, Леголас не испытывал никаких терзаний. Внутри у него царили застывшее спокойствие и холодное ожидание. Будто бы договор между ним и орком, это отсроченное предательство, не только дал ему силы переносить характер отца, но даже указал вдруг на ценность общения с ним. Впервые он заметил, как хороша его улыбка, и снисходительный мягкий смех, и тёмные самоцветы на его пальцах, и платиновые пряди волос на плечах. И хотелось насладиться всем сполна, урвать все до последней капли из золотистого кубка с медом. Он торопливо скользнул к нему под бок, крепко обняв, прижавшись, словно ребенок; затем принялся ласкать, гладя его кожу так, как сам Трандуил, бывало, гладил драгоценные алмазы и изумруды в своих украшениях. Он изучал его тело, проникая пальцами далеко, массируя его потаенное отверстие. Но когда Трандуил перевернулся на живот, готовясь к тому, что тот вот-вот возьмет его с силой, то вместо бывалой жесткости услышал сдавленные всхлипы. — Что такое, Листик? Что тебя гнетет? — тихо спросил он его. Сын обвил его шею, шепча на ухо, как давят его своды дворца и как непривычен душный, сладкий запах, стоящий в спальнях, а за каждым шорохом мнятся слуги, стоящие у двери, готовые разносить сплетни... Куда лучше сейчас в лесу, где трава не жестче парчовых покрывал, где звезды сверху светят тихо и мирно, и веет прохладой. "Не могли мы встретиться завтра ночью не здесь, а там?" — спросил он его, и, добившись согласия, принялся целовать отца с удвоенной силой, будто стыдясь чего-то. — Ну, тише, тише, сокровище. Куда спешить? — отстранился отец, слегка улыбнувшись. — Рассвет придет нескоро. Долгие несколько часов в объятьях с тобой... "Короткие несколько часов! — хотелось воскликнуть в ответ Леголасу. — Всего лишь несколько часов! До расставания с тобой, отец..." Он вновь приник к нему, с горячностью целуя в шею, чуть ниже уха. Прикусил тонкую светлую кожу; хотелось запомнить её на вкус, сохранить в памяти запах. Придавил Трандуила к постели, навалившись сверху. Обнял, сдавливая до боли. Трандуил, конечно, заметил, что тот сам не свой, но мудрость говорила ему промолчать и не лезть на рожон. Стоило поберечься и не пускать все на самотёк... Впрочем, все равно. От касаний сына по телу разливалась приятная истома, и c лёгкостью можно было забыть обо всём. Леголас гладил его по спине. Ласкающие движения опускались ниже: от лопаток к пояснице и дальше. Два пальца проскользнули ко входу и начали массировать его. Затем глубже, доходя почти до простаты, протискиваясь в узкую пока складку плоти. Трандуил выгибался им навстречу. Постепенно расслабленность сменилась напряжением, которое ждало более интенсивных ощущений. "Ну же, ну! Продолжай, мой мальчик!" — и тот сел на него сверху, вдавив в скользкое шелковое одеяло, зафиксировав на одном месте. Леголас развел его ноги шире и вошел в него членом. Сперва неспешно, продвигаясь внутрь слабыми толчками, а потом всё сильнее и резче. Его движения заставляли подрагивать от острых игл удовольствия; но на концах этих игл выступали капельки боли. Леголас крепко держал его, то проникая глубоко внутрь, то отрываясь. Он делал это страстно, неторопливо, почти медлительно, и тем быстрее его отец поднялся до пика удовольствия. Экстаз разливался по телу, больше похожий на шампанское. — О великий творец всех эльфов! Не могу больше... — Трандуил кончил быстро, раньше него, и густые капли спермы стекали вниз, размазываясь между их тесно сплетенными телами. В другой раз сыну бы не понравилось, что он опередил его, но сейчас будто не обратил внимания, продолжая почти механически двигаться, и только через пару минут с долгим приглушенным стоном-вздохом кончил. — Ты превзошел себя, — ободряюще сказал он ему. Леголас видел отца словно сквозь пелену, полупрозрачную плёнку, волшебным образом преобразившую его; видел не самого Трандуила, а идеальный образ, притягивающий и ненавистный; на него можно любоваться вечно, его хотелось отбросить в сторону и забыть как можно быстрее, но не было сил. Он лег рядом, побежденный этим гипнотическим миражом, и долго смотрел на дремавшего отца. Когда утро начало вступать в свои права, сын встал, с неохотой оторвался от него, будто побеждая что-то внутри, и с усилием ответил: — Я пойду; прощай, отец. — Голос был бодр, но в глазах пряталась тоска, хотя ему и хотелось захлопнуть за собой дверь безо всякого сожаления. (Должно быть, он был слишком поглощен тоскливым ожиданием, иначе бы обратил внимание на послышавшиеся за её скрипом негромкие слова "до встречи, Листик"). "Надеюсь, я вдоволь успел насмотреться на него, — думал неверный сын. — До того, как..." Как что, собственно? До того, как тайное станет явным? До того, как он добьется прав на трон, достав каштаны из огня чужими руками? Или же до того, как дурной поступок, да что там — предательство — станет необратимым? А Трандуил? Что же, в свою очередь, думал он, выехав на следующую ночь в лес несколько раньше условленного времени? О, не стоило волноваться — или вы плохо знаете лесного царя. Стоял ли он ночью у окна спальни, и бледный свет луны рассыпался на сотни белых точек и мазков в узорчатых переплетах, а ночной мотылек порхал у его лица; ехал ли он на мнимую встречу с сыном по привычной лесной тропе в густых сумерках, и туман клубился вокруг, почтительно расступаясь, а маленькая сова с мягкими крыльями и цепкими когтями присаживалась к нему на плечо — но ни одна тайна Леголаса не была тайной для него. Ибо о свершившемся между орком и его сыном в степи доносили ему и бабочки-бражники, и маленькие птички, и то лесное зверье, что покидало пределы леса. На то он и был лесным царем, всем владеющим, все знающим. У него были свои информаторы, а птицы, звери и прочие мелкие творения Эру, населяющие Лихолесье, готовы были услужить царю едва ли не охотнее, чем безумному старому магу, живущему неподалеку. Ветви деревьев не смели касаться его короны, а трава расстилалась под ногами, и путь его был тих и спокоен. Но в определенный момент тишина вдруг стала тревожной, как если бы повеяло из неё чьим-то напряженным ожиданием. Донесся издалека, со степи, вой оставленного одинокого волка. "Ах, вот оно что? Не вздумал ли ты продать меня огромному белому орку?" — подумал Трандуил, и живо всплыло в памяти тревожное стрекотание птиц, круживших у его плеч. Бесформенная тёмная масса куста, растущего слева, вдруг выпустила несколько тонких длинных лап, обернувшись пауком. — Прочь, отродье Шелоб! — прикрикнул он, но паук, вопреки обыкновению, скакнул не прочь от эльфа, а вперед, к нему. Он еле успел выхватить меч, выставляя его вперед, и светлый металл прорезал паучью плоть как масло. Лезвие прошило самоубийцу-паука насквозь, и через секунду Трандуил брезгливо тряс им, пытаясь вытащить из мерзкой туши. Та,однако, была слишком массивна, перевешивая вниз, и он выпустил меч из рук. Тот звякнул, падая ему под ноги, и исчез в тумане. Он ощутил, как кольнул его страх. Нет, не страх. Это был орочий кинжал, приставленный сзади, между лопаток. — Орк, это ты? — спросил он, и голос его не дрогнул. — Я не один, остроухий. Нас тут несколько, — и в подтверждение этих слов сзади раздался грубый и хриплый смех по меньшей мере дюжины глоток. — И мы крайне не советуем тебе трепыхаться. Он и не собирался. Только затрепетавшие крылья носа, которым он вдыхал лесной воздух, выдавали нервное напряжение. Осанка и жесты оставались царственно спокойными даже после того, как его связали. — Но ты можешь плавно повернуться, чтобы взглянуть, с кем говоришь. — Я в любом случае знаю это... Азог Осквернитель! — ответил он, тем не менее, поворачиваясь. Большого труда стоило ему не отшатнуться: орк был чуть ли не в полтора раза выше его, нависая над ним белой глыбой, осколком скалы, который падает неотвратимо и неумолимо, не считаясь с желаниями жертвы. — О, это так приятно — знать, что эльфийский царь помнит твоё имя, — с сарказмом произнёс орк. Эльф, подняв подбородок, смотрел в ответ холодно и гордо. — Иди... Иди сюда, — тихо прорычал орк. Трандуила подтолкнули бы сзади, но он подошел сам, избегая прикосновения их грубых волосатых лап. Монстр оглядел его и снова облизнул бледные губы. Даже и не губы это были, а словно прорезь в бледно-серой коже: точно полоснул кто лезвием в очередной схватке. Ум всячески пытался извернуться, найти выход из ситуации, в которую еще полчаса назад с трудом мог поверить. Так же сложно оказалось понять чувство, которое испытывал к нему Азог. Но оно было. Эльф угадал его по едва заметным признакам — по сальному взгляду, по едва наметившемуся изгибу рта. — Послушай... Азог. Монстр смотрел не мигая. Оценивающе и холодно. О нет, это был не взгляд зверя, какими Трандуил считал всех орков, — его глаза были разумны. — Д-да, конечно же, Азог. Как я мог забыть... Ты ведь помнишь, да? Мы встречались в степях. Мои всадники гнали тебя, но ты не убрался прочь, а долго шел параллельно нам, поодаль. Голос эльфа сперва был несколько прерывающимся, но вот в углах орочьего рта появилось слабое подобие улыбки. Взгляд стал заинтересованным. Трандуил продолжал смелей: — Так вот... Тебя, верно, послал мой сын? Ах он подлый щенок. Но с ним поквитаюсь сам. Что ты хочешь сделать со мной? Вопрос застиг Азога врасплох. В самом деле? И он промолчал, но изобразил гримасу на лице, обнажая клыки, и погладил пальцами рукоять кинжала, словно сообщая, чтоб эльф не смел дурить, и что он, орк, всегда наготове. — Тебе нет ведь выгоды нападать на нас. Отведи своих орков обратно в степь, — продолжал Трандуил. Трандуилу хватило благоразумия принять своё положение. В другое время он в лучшем случае посмеялся бы над тем, что Азог Осквернитель, этот грубый орк, воин, может желать царя эльфов Лихолесья, в худшем — вздрогнул от отвращения, но никогда бы не подумал, что будет рад воспользоваться этим. — Да и долго возиться со мной не с руки: тебя держат дела, верно? Но я знаю, чего ты хочешь, и что готов взять силой... Так вот, не надо. Будет лучше и приятнее, если я соглашусь сам. — Да? А ты сговорчивей, чем я думал, — и он коротко и хрипло хохотнул. Выехав из леса — драгоценного пленника Азог вез сам — орки встали на ночлег в степи, где укрытием им служило несколько крупных валунов. Начало темнеть, и стало легче — потому ли, что пугающие черты орка смазались в темноте, стали более размытыми, и можно было отвлечься и забыть, с кем имеешь дело, потому ли,что стали видны звезды, творение Варды Элберет, говорящие ему о вечности. Понемногу удалось успокоиться. Его завели в шатёр, где, как видно, Азог ночевал, если не нужно было следить или преследовать добычу дни и ночи напролет. Обстановка была самая отшельническая; постель, на которой полулежал большой белый орк, была устроена из звериных шкур, на которые кинули покрывало. Единственным украшением и в то же время оружием служили кинжалы в изголовье. Орк, сперва рассмотрев пленника оценивающим взглядом прищуренных глаз, поманил его к себе. Ему нравились замешательство и страх — его не было видно, но тот, несомненно должен был его чувствовать, — орк знал. Как же, эльф, обычно такой опасливый, — и попался вдруг в его лапы, точно бабочка к пауку! Это гладило его самолюбие. — Ближе... Ближе, — тихо прорычал он. Трандуил приблизился к нему и, не ожидая приглашения, скинул мантию и верхнее платье, оставшись в одной светлой, очень тонкой нижней сорочке. Движения его были плавными, почти раскованными, как если бы он был приведенной из гарема наложницей, как будто не в первый раз выполнял её обязанности. Обернулся, давая рассмотреть себя, сел рядом. Азог строго сжал тонкие губы, наблюдая за действиями пленника, но когда тот откровенно приник к нему, растянул их в улыбке — неприятной улыбке существа, которое вовсе не привыкло улыбаться, которое с трудом вспоминает, как натянуть нужную гримасу радости на страшную свою морду, как улыбнуться, а не оскалиться. Некстати вспомнилось, что Саурон творил орков по образу и подобию эльфов, взяв за основу тех, что брал в плен. Но Трандуил мог поклясться, что между ним и этим существом нет ничего общего. Ни в мерзкой пасти с гнилым дыханием, ни в уродливо раздутым буграми мышц теле, ни в кривых когтях на концах грубых шершавых пальцев, которыми он проводил по атласному подолу одежд эльфа, по шелковистым волосам, а те цеплялись, больно дергая. Или есть? Пожалуй, все-таки была у них одна общая черта, скорее даже всеобъемлющее свойство характера, пропитывающее собой все мысли, слова и действия: подчинять себе других, вести их за собой и внушать свои мысли. И они могли понять друг друга. Он чувствовал тепло его тела, касание светлой, очень нежной кожи: так легко сжать до синяка, так легко поцарапать. — Какая гладкая... — Будто бы про себя пробормотал он, гладя его по спине и рассыпавшимся по ней волосам. Трандуил потянулся к ремням, закреплявшим на теле орка нижний доспех из кожи, расстегнул их. Обнажилась серая твёрдая плоть. Член орка, вне всякого сомнения, был огромен. Скорее всего, он неосознанно приоткрыл глаза, с ужасом представив себе, как его будут рвать им на части, поскольку Азог рассмеялся. — Не бойся. Мы попробуем тебя по-другому. Эльф трепетал от страха, он с удовольствием чувствовал это, но была в нём и капелька предвкушения. Он довольно шлепнул лапищей по его бедру, почти наверняка оставляя синеватый след. Перевернул на живот, огладил по заднице, сминая и оцарапывая, но не развел его ноги, а наоборот, свел вместе, заставив подняться на четвереньки, и провел членом по ложбинке между ягодицами. Трандуил вздрогнул, подался вперёд, дальше от его огромного инструмента, но лапы орка надежно держали его на одном месте. Орк, дразня, опустил член ниже и просунул его между плотно сжатыми бёдрами. Он протискивал его сперва с трудом, имитируя полноценный половой акт, затем, когда Трандуил освоился, ускорил темп. Он даже целовал его, привалившись сзади: осторожно, как только могут делать это дикие звери, клыки которых могут грубо драть и нежно прихватывать, — и даже что-то шептал на грубом языке, но так тихо, что нельзя было разобрать. Это было странно и дико, не больно, но до одури туманило разум. Через полминуты неистовых быстрых движений орк сжал его так, что эльф чуть было не взвизгнул от боли, но тут же отпустил. Трандуил почувствовал, как медленно по внутренней стороне бедер стекает его сперма — тёплая, густая, почти белая. Азог удовлетворенно потянулся и лег во весь рост на постели. Трандуил, повернувшись, опёрся предплечьем на грудь орка, рассеянно опустив взгляд, водя по ней кончиками пальцев, и размышлял, могла ли толстая кожа ощутить эти касания? Шок прошел, ему стало почти спокойно в компании Азога, точно он приручил дикого тигра или питона. Он лежал рядом и казался почти умиротворенным, но никак не униженным. Не поддавшимся. Этого Азог не мог понять. Орк взял его за подбородок, вынуждая поднять взгляд на себя, и пронзительный взгляд бирюзовых глаз пробудил некстати внутри существа орка воспоминание о чем-то прекрасном, что было давно потеряно — может быть, о той самой эльфийской природе, что была многократно обезображена и преображена в его теперешнее существо. Кажется, к нему, зарезавшему на своем боевом пути не одного эльфа, не раз с усмешкой наблюдавшему, как они падают навзничь, и рассыпается светлое золото волос, как у скошенных колосьев, впервые пришло осознание того, как легко втоптать красоту в грязь. И он понял, что его, по сути, сотворили кривым зеркалом этого эльфа, призванным извращать и разрушать всё прекрасное, и раз за разом, как послушное орудие Моргота, он занимается этим, и этому не будет конца. Он замер, будто открытие оглушило его. Трандуил поднял одну бровь, хотел было задать вопрос... — Покинь меня. Я сказал, иди прочь! — зло прорычал он, отталкивая эльфа. Тот отступил, встав у входа в шатёр, и смотрел, как монстр отвернулся и, похоже, окаменел. "Стоять придется долго, — подумал он, облокотясь на воткнутую в землю подпорку шатра. — Разве что одеться?" Зашуршали шелковистые одежды. Орк, не оборачиваясь, сделал отпускающий жест рукой. — Иди, Трандуил Ороферион. Я не держу тебя. Больше они ничего не говорили друг другу. И когда он покидал стоянку орков, то единственным, что он ещё долго слышал вслед, был долгий и пронзительный волчий вой. В свои чертоги Трандуил вернулся под утро, в глухой предрассветный час. Слуги спали по углам; прикорнул на резном сундуке мальчишка-паж, клевала носом охрана у входа. А Трандуилом дороге им овладела тяга к размышлениям, и сон никак не шел. Он сел на трон, не обратив внимания, что тот был ещё теплым, поскольку не более четверти часа назад можно было застать Леголаса, сидящего в той же позе. Он задумался. В этом состоянии, далеко не худшем, если учесть ночь, проведенную с Азогом, мы оставим его и перенесемся немного назад во времени. В то время, как отец щекотал себе нервы в объятьях орка, сын сидел на краю трона, уперев взгляд в одну точку. Можно было бы сказать, что он терзался муками совести, но это было бы не вполне верно. Ситуация более походила на сцену из древнеегипетского рельефа о загробной жизни, где Анубис взвешивал на весах Истины сердце. Стрелка колеблется то туда, то сюда, и одна из чаш вот-вот должна перевесить по итогам содеянного. Именно такого рода внутреннюю переоценку испытывал эльфийский принц. Что же перевесит? Добро или зло? Для нас, наблюдающих со стороны, конечно, исход очевиден, но для него это нервное ожидание было тяжелее пытки. Настала середина ночи: он ощущал давящую темноту этого часа, несмотря на горящие вдоль по стенам тронного зала свечи. Наконец выбор был сделан. Леголас вскочил, на ходу накидывая плащ, хватая лук со стрелами, и выбежал прочь. Он торопливо несся по ночному лесу, надеясь успеть предотвратить катастрофу, моля Эру, чтобы отец оказался чуть медлительнее и опоздал на эту встречу — встречу с бандой орков, не зная, что тот уже покинул их. Шмыгали под ногами мелкие ночные зверьки, свистели совы и летучие мыши, но принц слышал только глухой, но громко отдающийся в ушах стук своего сердца. "Успеть. Успеть. Успеть..." — слышалось в нём. Наткнувшись на следы стычки на тропе, он понял, что встреча произошла уже пару часов назад, и, проклиная себя самыми страшными словами, поспешил в степь, повторяя их маршрут. Орки отошли совсем недалеко от леса, стоянка была близко. Увы, близость к лесу и спешка заставили его вести себя беспечнее обычного. — Хм-хм. Что у нас тут? Уже третий по счету остроухий? — захихикал орк-страж, сцапавший его. — Нет, это как раз-таки первый, — возразил ему напарник. — Он забегал к нам неделю назад, помнишь? — Где мой отец?! — выкрикнул Леголас, пытаясь вырваться, но в ответ получал лишь тычки в бок от орков. — Забудь о нем, эльф. — Нет!!! — Да. Наш вожак неплохо поразвлекся с ним... — Где он? — Его нет. Сказано тебе, забудь, — фыркнул стражник. Леголас вырывался что есть мочи, но тщетно. — Не надо рыпаться, — приговаривал второй орк, награждая принца очередным тычком. Судя по всему, воспоминания о нем у орков остались дурные, что вовсе не удивительно, поскольку Азог как следует отходил их плетью за то, что они прозевали тогда первый визит незваного гостя. — Но теперь-то мы не сплоховали! — возликовал первый орк. — Эй, Гхыр! Скажи господину, что мы схватили ещё одного ушастика! Тот ушел было к шатру Азога, но вскоре вернулся, махнув рукой: — Развлекайтесь с ним сами! У хозяина нет настроения. Орки-стражники радостно захрюкали, обступив со всех сторон. — Ты будешь нам благодарен, золотко. Поверь, размер хозяина так огромен... — начал утешать его первый орк. — ...что лучше десять наших, чем один — его! — закончил второй, хохоча. Принца обдало запахом тухлятины из его пасти. К горлу подступила тошнота. Опустим последующую сцену: во-первых, автору не позволяет постулированный рейтинг, а во-вторых, для тройного проникновения нужна определенная сноровка со стороны принимающего, отсутствовавшая у Леголаса напрочь. Последовавшие сцены романтизмом не отличались, и если была в них какая-то эстетика, то это была эстетика отвратительного. Ему удалось покинуть лагерь орков только после рассвета, когда те вдоволь натешились, а Азог, проснувшись, был так милостив, что велел отпустить Леголаса восвояси. Они вытолкнули его в лес, обессиленного и измученного, оставив на всё той же памятной поляне. Отлежавшись, он встал и побрел домой. Внутри тяжелым склизким комом трепыхалось отвращение, и сильно хотелось вымыться, но невозможно было вымыть себя изнутри. Но это было меньшее из зол: куда страшнее было представить себя предателем родного отца. Увидеть его вновь, как вы понимаете, он не рассчитывал. Трандуил сидел там же, где мы его и оставили, небрежно развалившись, и на лице его были написаны муки раздумий. Впрочем, к Леголасу они не имели ни малейшего отношения. Он был полностью спокоен и даже в некоторой степени наслаждался, вспоминая детали пережитого экстремального опыта. Заглянуть в глаза чудовищ ему удалось без особых душевных потерь. Более того, он был доволен. "А не остограммиться ли мне по такому случаю? — думал Трандуил. — А то и ополлитриться?" — А почему бы и нет? — ответил он сам себе и нагнулся, доставая из тайника под троном заначку в виде дейловского красного вина двадцатилетней выдержки. Дверь в этот момент скрипнула, открываясь. Тихо отступили в стороны стражники. Устало, с поникшей головой, вступил на порог Леголас — и тут же отшатнулся, бледнея, будто увидел привидение. — Что, сын? Дворцовый переворот не удался? В его тоне не было ехидства, а только снисходительная доброта — и лёгкая усталость. — Отец! — бросился тот к нему, опускаясь перед троном и обнимая его колени. — Ты тут! Ты жив! И он уткнулся лицом в него, шепча слова извинения. Он умолял о прощении или изгнании и оставлял решение за отцом, говоря, что никогда больше не пойдет против его воли. "Похоже, малыш до смерти перепугался, — понял Трандуил. — Последний раз на моей памяти такое было, когда он ещё ребенком в возрасте семи вёсен по ошибке выстрелил в меня из лука." Он провел ладонью по его голове, вдоль волос, похлопал по плечам. — Встань, мальчик мой. Не вини себя в том, что случилось. Не буду больше держать тебя здесь, в лесу: ты молод, а это время поисков, время становления. Хочешь ли ты помогать гномам или просто идешь вслед за той, что тебе понравилась — иди туда, куда зовет тебя сердце, и делай то, что считаешь нужным. Только так можно найти свой путь. И он напутственно улыбнулся.