Жарко

      Жарко.       Воздух горячий и тяжелый, кажется, что он обжигает глотку и легкие при каждом, даже самом поверхностном вдохе. Все окна в казарме распахнуты настежь, но ветер c улицы, знойный и сухой, не приносит никакого облегчения. Где-то там, наверху, остывает черепичная крыша.       Кажется, что тело горит и особенно сильно пылает болью и жаром натертая ремнями кожа на спине, груди и ногах. Каждый вдох – как глоток огня. Легкая простынь, которой надлежало накрываться, уже давно откинута в сторону.       И все равно – жарко.       Жан не знает, спит он или нет. Иногда он проваливается в какую-то странную полудрему и тогда ему мнится, будто кровать вращается вокруг него и измученное тренировками и летним зноем тело горит в незримом жгуче-черном пламени. Жан чувствует, что дышать становится труднее. Что-то горячее, тяжелое и мягкое опустилось на него сверху, вдавливает в раскаленные добела простыни, грубая ткань болезненно трется o неширокие полосы травмированной ремнями кожи спины. Он c трудом открывает глаза. — Марко?       Марко действительно сидит сверху, его ноги коленями упираются в бока Жана. Обнаженный и расслабленный. В лучах лунного света его веснушчатая кожа кажется фарфоровой, a его глаза светятся каким-то странным красноватым оттенком. Он потягивается, томно и сладко, расправляет плечи и устраивается покомфортнее. — Марко, ты чего? Слезь c меня, мне хреново… — Нет, не слезу, — Жан слышит угрозу в голосе и чувствует, как Марко легонько поводит бедрами.       Пугающе пошло и омерзительно приятно.       Жан всматривается в лицо друга и, чем дольше смотрит, тем меньше узнает. Надменный порочный взгляд, кривая ироничная улыбка – разве это тот Марко, которого он знает? Разве у него такого цвета глаза? Разве может он являть собой ту дикую смесь соблазнительной красоты и смертельной угрозы, какую представляет сейчас? Жан пытается спихнуть его, надеется, что это просто неудачная шутка. Что сейчас Марко рассмеется, тепло и дружески, c нижнего яруса кровати выпадут, хохоча, Конни и Райнер…       Но что-то подсказывает, что это не розыгрыш. Марко не выглядит так, словно просто играет роль. Он настоящий, живой, откровенный.       И очень жестокий. Марко не позволяет одержать верх в этой короткой борьбе, он просто ловит запястья Жана в свою руку и заводит их за голову. В его глазах, таких знакомых и одновременно чужих, ярким оранжево-алым отблеском вспыхивает злость. Марко наклоняется ниже и вкрадчиво шепчет: — Не стоит сопротивляться, Кирштайн. Хватит врать себе, хватит делать вид, что ты крутой. Я знаю тебя, знаю все o тебе. Твоя душа черна, как сажа погребального костра.       Голос Марко, зловещий и тихий, будто бы проникает в тело, расползаясь там липким страхом, охватывающим Жана. — Марко, что за тупые приколы? Перестань пороть чушь! Ты перегрелся, что ли? Я сейчас буду кричать. — Кричи, — хищно улыбнулся Марко, — Кричи как можно громче. Никто не услышит тебя. Они спят, и будут спать до команды «подъем». Их оглушило темнотой, их замкнуло на себе. Твой голос – сверхзвук за пределами слышимости.       Жан кричит. Но вместо звуков изо рта доносится лишь тихое сдавленное шипение. Он выталкивает воздух из легких, широко раскрыв рот, но не может издать ни единого крика. Только низкий гортанный хрип, царапающий горло. Марко смеется и негромко, c издевкой, говорит: — Вот видишь, Кирштайн. Всем плевать на тебя. Твои крики не коснутся ушей тех, кого ты считаешь своими друзьями. Никто не поможет. Никто не придет. У тебя нет друзей.       Жан чувствует обиду и злость, ощущает нарастание паники внутри, пытается сопротивляться, дергается и зовет своих друзей. Он пытается докричаться, но все спят и не слышат. Ни Конни, ни Райнер, ни Дазз. Все видят сны, под плотно сомкнутыми веками пролетают их мечты, страхи, желания и эпизоды из прошлого. Никому нет дела до того, что «парень, похожий на Марко» злит и пугает своей наготой, откровенностью и страшными словами.       Наконец, Жан бессильно выдыхает, перестав бороться. Злость уступает место усталости и страху. Все тщетно. Марко сильнее, тяжелее и крепче. Жан жалеет, что не уделял тренировкам рукопашного боя достаточно внимания. Он обмякает и расслабляется под чужим телом, нависшим над ним в такой опасной обжигающей близости. — Мама… — умоляюще шепчет Жан. — Старая карга тебе не поможет, Жанни, — зло копируя интонации матери Жана, усмехается Марко. — Не смей называть мою мать… — шипит он и тут же осекается.       Он сам ее так когда-то назвал, при всех. Постыдился того, что она была слишком добра и заботлива. Теперь вернулись его же слова – мерзкие, чудовищные и гадкие.       Марко торжествующе смеется и качает головой. Может, именно этого он и хотел? Милый моралист здесь, чтобы сгладить внутрисемейный конфликт, к которому он даже отношения не имеет? Жан улыбается, он теперь все понимает, осталось только подыграть: - Ну, хватит уже, Марко.. Я понял, я поступил хреново, исправлюсь и все такое… Иди спать.       Жан все еще надеется на что-то. На то, что это все сон, на то, что Марко просто извинится и уйдет спать, a все произошедшее будет забыто. Это просто жара, солнечный удар, глаза красные, потому что сосуды полопались. — Я не могу спать, пока ты мне врешь.       Марко ухмыляется и, наклоняясь ниже, проводит горячим влажным языком вдоль напряженной шеи Жана, a затем – вверх, мягко повторяя контур лица. Жан отворачивается, сжав губы и наморщив нос. Он пытается всем своим видом показать, насколько отвратительны ему эти ласки. — Перестань! Твою налево и в забор, Ботт, это уже не смешно! Меня сейчас стошнит! Хватит! Что я тебе сделал? — Ты сделал мне тесно в штанах, когда я впервые увидел, каким гадким мальчишкой ты бываешь, — страстно шепчет Марко и продолжает облизывать вертящегося Жана. — Да что c тобой, Марко? Ты напился? Ты что, курил эту дрянь, которую предлагают парни из Гарнизона? Вот почему у тебя глаза такие, да? Ты явно под чем-то! — Нет, это ты — под кем-то, — Марко подается чуть вперед, покачнув бедрами.       В рубиново-красных глазах все сильнее разгорается пламя похоти.       Жан злится, обвиняет и ерзает. Он чувствует, как чужой язык скользит вниз по груди, оставляя за собой влажные полосы, которые болят и пылают, словно ожоги. Жан ощущает ровное спокойное дыхание и видит, как Марко, периодически останавливаясь, исподлобья c мрачным сладострастием поглядывает на него. Словно наблюдает, стараясь уловить тот момент, когда злобные обвинения превратятся в страстные приказы продолжать.       Жан стиснул зубы, когда язык Марко, обведя пупок, наткнулся на пояс трусов. Эти ласки кажутся ему унизительными, грязными, запретными и, как всякое табу, сладкими и желанными. Но Жан только цедит, пытаясь казаться раздраженным и брезгливым: — Что это ты задумал? Лазить туда языком? Фу, где ты понабрался этого, Марко? Это отвратительно. Я не хочу тебя. Извини, конечно, но я девушек люблю. — Ложь, — отрезал Марко, — ты лжешь, мой «честный человек».       Жан понимает, что его мучитель абсолютно прав.       Противоречие раздирает его изнутри. Безответное и трепетное чувство к Микасе, внимания которой он все безуспешно пытался добиться, соседствует c грубыми и пошлыми мечтами o сексе. «Мечтать» Жан предпочитал руками, зачастую воображая отнюдь не девушку, которую любил, a… своего друга. Представлял невольно, не задумываясь o том, чей образ всплывает в голове в эти минуты уединения. До этого момента он не осознавал, что это именно Марко он хотел бы видеть обнаженным… именно так, как видит сейчас.       Эта мысль потрясает Жана, медленно и болезненно разрывая на куски и без того смятенную душу. Он путается в собственных чувствах и, совершенно сломленный, окончательно сдается. — Расскажи мне, o ком ты думаешь, когда трогаешь себя? — Марко прихватывает зубами край трусов и тут же отпускает, отчего они c негромким хлопком бьют по коже.       У Жана пересыхает в горле. Он уже не может вымолвить и слова, только моргает, пытаясь избавиться от слез, выступивших на глазах. Жан обещал себе не плакать, быть сильным, не верить ничему, что происходит, но рыдания накрывают против воли. Он сдерживается, сжимает руки, стискивает зубы и жмурится. Нельзя плакать, иначе этот темный злой враг, притворившийся Марко, одержит победу.       Жан собрал волю в кулак. — O себе. Я же себя трогаю. Логично же. — Вранье, — Марко криво ухмыляется, — снова вранье. Ты не устал еще, Жан? Ты врешь своим друзьям o том, что ты крутой и независимый, ты врешь своей матери o том, что ненавидишь ее, ты врешь на каждом слове. Твой лживый язык давно пора вырвать и выкинуть за стены. Что такое? Маленький Жанни плачет? Хочет к мамочке, o которую вытирал ноги перед мнимыми приятелями так же, как она вытирала твои сопельки, когда ты еще писался в штанишки? — Марко… Пожалуйста… — Жан… Не за что… — передразнивает Марко и заливается торжествующим смехом.       Тело снова обретает легкость, дыхание становится свободным, и долгожданный рассвет сжигает кроваво-белым огнем этот дурной, гадкий и ужасающий сон.