Жарко

— Пааааадъем, титаний корм! У вас есть пять минут на то, чтобы надеть что-то кроме трусов и явиться на построение! Шевелитесь!       Голос Шадиса прогремел в казарме и Марко c трудом открыл глаза. За прошедшую ночь у него не получилось нормально поспать и только к утру, когда небо за окном уже начало медленно светлеть, ему удалось ненадолго заснуть.       Он все прокручивал в ночи события прошлого дня, маялся от зноя и вертелся, пытаясь устроиться поудобнее. Марко думал, что все вокруг – категорически против того, чтобы он вообще засыпал. На нижнем ярусе кровати громко сопел Конни, где-то чуть дальше шуршал одеялом и вертелся Бертольд, Райнер оглушительно храпел, Франц разговаривал во сне, Армин раздражающе громко скребся и чесался. И комары пискляво жужжали.       Марко показалось, что вся стая избрала его в качестве позднего ужина. Поначалу он отмахивался и пытался убить хотя бы одного из летающих паразитов, но быстро понял, что это бесполезно и просто завернулся c головой в простынку, которую выдали на лето вместо теплого одеяла.       Однако больше всего Марко волновали события прошлого вечера. Тогда он задержался у колодца. Все остальные кадеты уже умылись и отправились в казармы, на улице темнело, и дежурный зажигал факелы на территории. На огонь сразу же слетались насекомые, хаотично и плавно кружившиеся над светлым пятном.       Марко тогда замер над полным ведром воды, провожая взглядом уходящего Жана. Тот o чем-то хвастливо рассказывал в своей излюбленной самодовольной манере и совсем не замечал внимательного взгляда, направленного на него. Марко нравился Жан, a Жану… нравился он сам. Вот и оставалось только любоваться на подтянутую спину, перечеркнутую крест-накрест темными полосками от ремней, и мечтать o том, чтобы прикоснуться к этой коже хотя бы разок.       Тогда, у колодца, он и встретил этого странного человека. Марко не видел его лица – просто кто-то обнял его сзади, перехватив под мышками и прижав к себе. — Сколько можно смотреть на него? Сколько можно просто стоять на одном месте и тешить себя мыслью o том, что тебя заметят?       Конечно же, первым делом Марко попытался вырваться или хотя бы оглянуться, пытаясь понять, кто же его схватил. Но незнакомец не дал ему такой возможности, он был куда сильнее и его вкрадчивый спокойный голос, плавная текучая речь гипнотизировали и пугали одновременно. — Он видит только себя, он любит только себя… — Он любит Микасу, — расслабившись в чужих руках, ответил Марко. — Нет. Это не любовь. Это эгоистичное желание обладать, владеть, подчинять себе. Он видит красоту, привлекательную обертку. Ему интересны лишь внешние проявления. И ты, мой конопатый друг, не в его вкусе. — Отпустите меня, пожалуйста. — Допустим, отпущу. И что тогда? – усмехнулся державший его человек, - ты продолжишь свое жалкое существование, бесконечно вздыхая по тому, кто никогда не ответит тебе взаимностью и не разделит c тобой тех нежных чувств, что ты питаешь. Продолжишь глупо надеяться на что-то. И закончишь свои дни в бесконечном отчаянии, так и не получив того, чего ты действительно хочешь. — Я получу, — Марко попытался возразить, но тут же понял, насколько неуверенно и боязливо прозвучали его слова.       Тот, что крепко держал его, говорил правду. С момента вступления в кадетский корпус Марко терзал себя надеждами на то, что однажды Жан увидит в нем кого-то большего, чем просто сослуживца и «парня, у которого можно списать». — Ты думаешь, он сделает первый шаг? Ха! Жан Кирштайн – маменькин сыночек, он не умеет принимать решений, думать самостоятельно, действовать и анализировать, отвечать за свои поступки. Нет. Это лишь видимость личности, но никак не она. Ширма, которой он прикрывает свою детскую несостоятельность и отсутствие жизненного опыта. Но я здесь… Чтобы помочь тебе, Марко. — Зачем вам мне помогать? Вы меня даже не знаете…       Марко почувствовал, как незнакомец задрожал от беззвучного смеха. — Я знаю тебя, Марко Ботт. Ты идеалист, альтруист и всегда стремишься помогать всем. Ты видишь в других потенциал и таланты. Ты не любишь мелкие косточки в рыбе, тайком ешь сырую картошку и пару раз списывал у Армина.       Марко растерялся. Если o косточках он мог обмолвиться случайно, то списывание он считал отвратительным жульничеством, которого стыдился и o котором не мог никому рассказать. Это была вынужденная мера, он решился на это лишь потому, что проболел ту тему, а выучить не было возможности. — Откуда вы это знаете?       Незнакомец перехватил Марко за плечи, сильно сжав их пальцами, и резко развернул лицом к себе. Дыхание прекратилось, крик застрял где-то в горле, a сердце забилось вдруг так быстро, что готово было разорвать грудь. Перед Марко стоял… он сам. Только взгляд был другим – более уверенным, чуть надменным. И униформа была черная, блестящая и чистая. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам знаешь себя.       Марко попятился назад, опрокинул ведро и сел в лужу. В момент падения он зажмурился, a, когда снова открыл глаза – незнакомец уже исчез. Несколько минут после этого Марко приходил в себя, a потом, умывшись, побрел в казарму спать.       К утру все случившееся казалось просто дурным сном. Ложными воспоминаниями, сгенерированными уставшим мозгом. Не было никакого «двойника», и разговора этого – тоже не было. Просто Марко ненадолго уснул у колодца или потерял сознание от жары – вот почему ведро было перевернуто, a он сидел на земле. Рассудок, стремясь к гармонии c логикой, по-своему объяснило все произошедшее, но подсознание… агонизировало всю ночь, снова и снова прокручивая минуты этой странной встречи.       Поэтому выспаться не удалось, и теперь Марко одевался лениво и медленно, то и дело останавливаясь и прикрывая глаза. Словно пытался вырвать из начала тяжелого дня хотя бы еще пару секунд сна и отдыха. Натянув одну штанину, Марко уселся на кровать и замер, опустив голову. — Марко, — голос Жана прозвучал твердо, судя по всему, тот был настроен весьма серьезно. — Доброе утро, — Марко поднял голову и, c трудом открыв глаза, посмотрел на своего собеседника.       Жан, кажется, тоже плохо спал. Под глазами залегли темные круги, кожа была чуть бледнее, чем обычно, a руки безвольно опустились вдоль тела. — Ты что ночью делал? – проигнорировав дружеское пожелание, в лоб спросил Жан.       Звучало как обвинение, только Марко никак не мог взять в толк, в чем же он виноват и что такого сделал. — Спал, — недоуменно ответил Марко. — Ах, ты спааааал, — угрожающе протянул Жан и скрестил руки на груди. — Спал. — Спал, значит?! — Спал, — упорно повторял Марко, совершенно не понимая, что от него хотел Жан и c чего вдруг интересовался. — Даааааа, — Жан явно злился. Может быть, он встал не c той ноги? C чего это вдруг c утра у него настолько плохое настроение, что он желает подраться и устраивает конфликт на пустом месте? И почему пристает к Марко, a не к Эрену? — Спал он, в рот ему компот! Жан принялся кричать, махать руками, a потом вдруг неожиданно замер и тихо спросил: — Точно спал?       У Марко не было сил и желания поддерживать этот странный спектакль, поэтому он просто молча кивнул. Он недоумевал, c чего вдруг Жана накрыло такой волной эмоций по поводу того, что кто-то рядом c ним спал. Может, завидовал, потому что сам не мог уснуть. — Спал. Так же плохо, как и ты – очень душно было и комары чуть не съели, - мягко улыбнувшись, сказал Марко. Жан стал выглядеть смущенным. Он буркнул что-то среднее между «извини» и «хрен c тобой» и спешно ретировался. Марко вернулся к натягиванию штанов, но тут его снова отвлекли. На этот раз – Райнер. — Ты это… не обращай на дурака внимание, хорошо? A как не обращать, если впервые за долгое время Жан, хоть и в весьма странной манере, поинтересовался Марко? Разве можно было остаться бесстрастным, если голос, даже раздраженно вопящий проклятия, кажется нежной музыкой для ушей? Это была настоящая встряска, та самая, в которой Марко нуждался. — Хорошо, Райнер. — Точно хорошо? Губы Марко сами собой растянулись в довольную широкую улыбку. — Я абсолютно и окончательно счастлив! У меня все настолько хорошо, насколько это возможно для человека в моем положении, все математично, Райнер, - искренне и c воодушевлением ответил он. Райнер округлил глаза и, поджав губы, быстро закивал. — Не понимаю, что за хрень тут творится, и кто ударился головой при рождении, но я на твоей стороне.