hard/comfort

▴▴▴

С Юнги получается неожиданно сложно. Ну, то есть сначала всё кажется почти идеальным. Чимин влюбляется, и эта любовь — это как открывающаяся у тебя перед носом дверь, которая мажет тебе по лицу. В общем, пронимает Чимина знатно. Мин Юнги на самом деле не тот человек, в которого Чимину хотелось бы влюбиться. Юнги тощий, злой и шепелявый — и вот только эти три вещи уже должны тянуть его карму к отрицательному значению. Но Чимин на то и невезучий придурок — он влюбляется тупо, беспощадно и бесповоротно, и со временем находит эти мелочи по-своему очаровательными. Он надеется, что Юнги никогда не узнает, что он думает о нём на самом деле, ну, типа всяких "он такой милый, когда злится" или "так забавно кусает губы, когда думает, стоит ответить грубостью или ограничиться лёгким презрительным взглядом". Юнги точно не должен об этом узнать — во всяком случае, не в этой жизни. Юнги непонятный и часто неожиданный, хотя по большей части на самом деле забавный, и Чимина откровенно размазывает от какого-то необоснованного, придурошного счастья — оттого, что он просто рядом, хмурится, поджимает губы и натягивает шапку на глаза. Юнги — странный взрослый Юнги — почему-то не отталкивает Чимина, а наоборот подпускает до опасного близко, и это такое хождение по канату, по тонкому тросу, проседающему при каждом шаге. С равновесием у Чимина откровенно хреново. Это "близко" незаметно сжимается до тонкой полосы пространства между ними, когда Чимин может разглядеть каждое крошечное пятно на радужке глаз Юнги, когда можно чувствовать его ровное слабое тепло сквозь ткань рубашки, когда Юнги смотрит снизу вверх, и есть в его взгляде что-то такое надломленное, от чего у Чимина всё скручивается в тугую спираль внизу живота. Юнги позволяет касаться себя: забираться руками под одежду, прижиматься губами к шее и ключицам, просовывать колено между бедёр; он прижимается спиной к грязной стене подъезда и выдыхает тихо-тихо, даже робко как-то, и в общем-то у Чимина на самом деле нет выбора. Он говорит, шепчет даже, "Мин Юнги, давай встречаться", а Юнги даже толком ответить не может, только открывает рот и сжимает пальцы на чиминовых плечах. "Ах" у него выходит очень девчачье и очень тёплое; оно касается чиминового уха и пробирается волной мурашек под кожу. Юнги отстраняется только тогда, когда Чимин почти уверяется в том, что их первый секс будет на облупленном подоконнике в полумраке холодной лестничной площадки; он тяжело дышит, смотрит шало и почти пьяно, а ещё вытирает губы — ярко-розовые, опухшие губы, от вида которых у Чимина внутри всё заходится и вопит, как на американских горках. У Чимина стоит, у Юнги тоже; он поправляет рукава рубашки и, опустив взгляд в пол, делает шаг назад. Чимин опирается ладонями о подоконник и колупает белую краску ногтем. У Юнги покрасневшие щёки и лоб, он выглядит так охуенно, что у Чимина в голове заедает одно единственное "почему такой, господи боже", но он заставляет себя молчать. Юнги делает шаг спиной вперёд на первую ступеньку и хватается за шаткие перила. — Я позвоню. Он поднимается по лестнице, словно каждая ступенька равна секунде их горячего, вязкого молчания. Чимин торопливо кивает и бежит домой.

▴▴▴

С Юнги получается классно и горячо, пока они целуются — у Чимина ноют губы, а он хочет ещё и ещё, потому что Юнги никогда не бывает много, и достаточно тоже не бывает. Он зажимает Юнги в коридоре, на балконе, в темноте кинотеатров, в подземных переходах или университетских коридорах, когда шанс того, что их спалят и посадят на кол, чуть меньше девяноста восьми процентов. Юнги отзывчивый и жадный, если знать, куда надавить, где прикоснуться и за какую нитку дёрнуть — а Чимин знает. Юнги позволяет кусать себя — до ярко-красных пятен, которые наутро оказываются синяками и переливаются на его коже фиолетовым, жёлтым и коричневым цветами, а Чимин отворачивает воротник его рубашки и разглядывает их с — если верить Юнги — совершенно паскудным выражением лица. Юнги классный, Юнги приближается к отметке "занебесный", и у Чимина неизменно ёкает сердце при виде него, а потом они оказываются в одной постели и всё вдруг становится очень сложным.

▴▴▴

Юнги переодевается, светит узкой белой спиной у Чимина перед носом, пока натягивает огромную застиранную футболку и закатывается ему под бок, поджимая пальцы на ногах. Ступни у Юнги холодные и такие же узкие и бледные, и Чимин задумчиво гладит большим пальцем проступающую под голубоватой кожей косточку. Юнги весь такой домашний, в него хочется завернуться, или наоборот завернуть его в одеяло или в объятия, так, чтобы только лохматая рыжеватая макушка торчала и прищуренные недобро тёмные глаза. У них "Челюсти", дешёвый кофе и одно тонкое одеяло на двоих, а ещё у Юнги в квартире очень низкий и древний диван, на каждое движение отзывающийся скрипом, словно этот старикан наблюдает за тем, чем они тут занимаются, и осуждает. Юнги кладёт ноги Чимину на колени, потягивается лениво и жмурится, запрокидывая голову к потолку, нависающему над ними сероватым, испещрённым сеточкой неровных трещин листом. Юнги кажется чуть сонным, а ещё ему ощутимо лень двигаться и вообще жить, он косит блестящим глазом в сторону телевизора, а потом как-то совсем обмякает у Чимина в руках, и это — ну просто очень круто. Чимин гладит его по худому колену, по тощим ногам, которые не ноги, а палочки вообще какие-то, задирает край шорт, поглаживая тёплое мягкое бедро, а Юнги замирает, смотрит на него внимательно, выжидая. И хрен поймёшь — разрешает он чего или нет, но Чимину на самом деле невтерпёж, ему от одного запаха Юнги дурно до потери мозга. Он скользит ладонью Юнги между ног, касается внутренней стороны бёдер и паха; Юнги сжимает зубы и цедит через них воздух, взгляд злой, взгляд тёмный. Чимин забирается ладонью за край его шорт, обхватывает член плотным кольцом пальцев, и Юнги закрывает глаза, брови едва не сходятся на переносице, разделяемые лишь кривой складкой, рот кривится и ломается. Юнги сжимает руки в кулаки, так, что короткие ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя полукруглые розоватые борозды. Чимин сбрасывает с себя его ноги и наваливается сверху, вдавливая Юнги в диван, выдыхает на ухо, прижимается губами к тонкой горячей шее, ровно к темному пятну, оставленному им ранее, кусает, вылизывает размашисто, а Юнги обнимает его рукой за плечи и постанывает тихо. — Хён, — собственный голос звучит сбивчиво и глухо, но Чимин давит наружу слова, — можно? Правда, ведь можно? Юнги не отвечает, не кивает и не отталкивает, и это, блин, понимай, как хочешь; и Чимин понимает всё совсем по-своему: подхватывает Юнги за талию и переворачивает, вжимая лицом в диван. Удивлённый выдох глушится пыльной обивкой, Чимин жмётся стояком к заднице Юнги и напряжённо думает, как бы не спустить прямо так, просто оттого, что тот такой податливый. У Юнги какие-то две крайности вечно — то он лезвие, которым не то что обрить — скальп снять можно, то масло, плавящееся от малейшего прикосновения, и это на самом деле Чимина озадачивает. Он тянет с Юнги до самых колен шорты, под которыми только светлая мягкая кожа, царапает поджарые бока и ягодицы, и толкается бездумно бёдрами вперёд. Собственный стояк натягивает ткань джинсов, и от этого хорошо и дурно сразу; он расстёгивает пуговицу и молнию, стягивает их вместе с боксерами, высвобождая член, и где-то в этот момент по телу Юнги прокатывается волна крупной дрожи. Он дёргается, выворачивает как-то странно голову, глядя на Чимина огромным испуганным глазом и, перекатившись на спину, толкает его в грудь. — Стой. Юнги кажется злым, испуганным и удивлённым одновременно, и это не просто странно, это запредельно, и Чимин замирает, ощущая себя полным придурком: сердце колотится, член стоит колом, а на головке поблёскивает капля смазки. Дыхание у Юнги сбитое и тяжёлое, он натягивает шорты обратно и на Чимина старается не смотреть. Перекатывается на бок, утыкаясь лицом в спинку дивана и поджимает ноги к груди, и в этой его позе столько уязвимости и слабости, что Чимин теряется совсем и просто садится рядом, поглядывая краем глаза на топорщащиеся под футболкой Юнги лопатки. — Извини, — и Юнги на самом деле звучит виноватым. Чимин мычит что-то нечленораздельное, он и сам не знает, что должен сказать. У Юнги покрасневшая кожа на локтях и алеющий след от укуса на шее. Чимину становится очень-очень стыдно. Юнги чуть поворачивает голову и косится на Чимина через плечо. — Извини, правда. Это бывает. Не из-за тебя. Просто, — его слова дробятся, превращаясь в набор случайных звуков. Если честно, Чимин не понимает, но раз Юнги говорит, что всё нормально, то, наверное, стоит ему поверить. Чимину кажется, что Юнги должен был сказать другое. Возбуждение вымывается из тела, из самих костей, волной какого-то холодного и липкого беспокойства. Он кладёт ладонь Юнги между лопаток, и гладит его напряжённую спину, сминая в пальцах футболку. Кажется, кто-то здесь был слепым, а кто-то неискренним.

▴▴▴

Им просто надо поговорить, но это самое "просто" ломается, крошится и сыпется сквозь пальцы. Подумать, решить, определиться с направлением легко, а вот сделать первый шаг — это уже проблема. Чимину ни хрена не хочется лезть в это дело, только его оно напрямую касается, и ведь не сбежать, не спрятаться. Юнги целует сам, гладит по голове, ероша ласково волосы, и Чимин всё ещё надеется, что он сам расскажет, что у них не так. Юнги молчит, поглядывает настороженно и, кажется, всё ещё как-то пытается сделать вид, что всё в порядке. Чимин не хочет ни о чём говорить, но ему — и хочется верить, что им обоим — это надо, поэтому он ловит Юнги за руку, когда тот возвращается из кухни в гостиную, и разворачивает резко к себе. Задавать правильные вопросы — это ведь не по его части, но он не может не попытаться. Он открывает рот, толком не решив, что хочет сказать или спросить, но Юнги отвечает сразу, выпаливает, словно стреляет в голову: — Не хочу. И по его лицу, по его голосу, по прищуру глаз становится понятно, что он очень зол. Чимин втягивает голову в плечи и делает шаг назад. Не понимать больше — он не уверен, что такое вообще возможно. Юнги опускает голову и делает глубокий вдох, потом улыбается как-то робко и тянет Чимина ближе за запястье. — Это просто мне не очень нужно. Или типа того. Не из-за тебя или из-за того, что мне не нравится. Хотя, наверное, всё-таки не нравится, — он закрывает глаза ладонью и качает головой. Чимин ждёт, что он скажет, что-нибудь ещё. И Юнги говорит: выдыхает ещё одно тихое "извини" и добавляет виноватое, тоскливое "мне сложно". Чимин кивает и тянет его на кровать под тонкий цветастый плед, Юнги тёплый и тихий в его руках, и, может быть, всё это окажется не таким уж и смертельным.

▴▴▴

— Тебе нравится, — Чимин прижимается ртом к животу Юнги, оставляя розоватое блестящее пятно, а тот отзывает странным сдавленным звуком, чем-то похожим на мяуканье. Диван тихо поскрипывает, когда Чимин подтягивается и задирает на Юнги футболку до самого подбородка, оголяя грудь с тёмными пятнами сосков. Он проходится широким жестом от живота до самых ключиц, цепляет зубами кожу на боку и зализывает их покрасневший отпечаток. — Я не говорил, что мне не нравится, — хмыкает Юнги, только получается это у него как-то неспокойно и неуверенно. Он подрагивает и на каждое прикосновение отзывается тяжёлыми выдохами, от которых у Чимина ведёт голову. — Но даже не пытайся что-нибудь сделать. Чимин вздыхает и отстраняется. — Серьёзно. Это становится почти невыносимым. Юнги улыбается ему одними глазами и чуть расставляет ноги в стороны; его напряжённый член стоит, оттягивая ткань домашних штанов, и Чимин готов признать, что одно из самых запоминающихся зрелищ в его жизни. — Ты даже не представляешь, как выглядишь, хён, — Чимин нависает над ним, трётся щекой о щеку Юнги и царапает коротко его предплечье. — Я не могу ничего не делать. Юнги кивает, тянет его за шею и целует влажно и долго, так, что губы потом болят и нестерпимо ноют, но это классно, это горячо, и Чимин думает, что ещё немного и он плюнет на всё и попытается завалить Юнги прямо так. Потом, конечно, будет совсем плохо и не то чтобы неловко — будет хреново до потери желания жить от стыда, от разочарования в глазах Юнги, но должен же он понимать, что играет с огнём, позволяя многое, но не всё? Чимин вылизывает его рот, стонет в мягкие искусанные губы, стаскивая с Юнги штаны и закидывая его ноги себе на плечи. Разрывает поцелуй и прижимается щекой к оголённому бедру, кусает, вылизывает и мягко прихватывает губами. Юнги запускает пальцы ему в волосы, тянет грубо, а потом пытается оттолкнуть, и эта его противоречивость, нежелание решать, чего ему хочется больше, — заводит до безумия. Юнги давит ладонью ему в плечо и говорит: — Хватит. Чимин сжимает пальцы на его бёдрах, мажет губами по коже у самого края боксеров и только потом отпускает. Юнги смотрит на него из-под ресниц, а потом перекатывается на живот и мычит недовольно в подушку. Чимин не сдерживается и треплет его по заднице, и, пока его не настигло возмездие, сваливает в душ.

▴▴▴

Это определённо не самые удобные и приятные отношения, но Чимин находит в себе неожиданное упрямство, которое не позволяет так просто слиться. Ещё его толкают вперёд вполне конкретные чувства к Юнги — правда, о них он хочет говорить даже меньше, чем о проблемах в постели. Почему-то у них всё не слава богу, но даже так что-то выходит, пусть криво, но строится. Юнги засыпает в парке, положив голову Чимину на колени, и посапывает тихо, наушник вывалился из уха и повис на тонком проводе, из него льётся приглушённый шорох случайного трека. Чимин не пытается вслушиваться, откидывается на спинку скамейки и подставляет лицо косым солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву деревьев. Если думать поменьше, то всё кажется не таким уж и хреновым. Господи, Чимин просто счастлив. Это не то, что можно измерить количеством занятий сексом в неделю; это улыбки Юнги — насмешливые или тёплые, от которых по шее мурашки и хочется улыбаться в ответ, или его сонное бормотание в чиминово плечо, или тексты — классные, серьёзные тексты — которые он так редко показывает Чимину. Медленно, но они куда-то движутся: Чимин учится быть терпеливым, Юнги позволяет каждый раз становиться на шаг ближе. Спрашивать у него про прошлые отношения — откровенно боязно: Чимин не знает, насколько большие поблажки делает ему Юнги и имеет ли он вообще право требовать что-то ещё. Зажимать Юнги по углам — пожалуйста, вдавливать в диван и кусать кожу на лопатках, зарываться носом в волосы на макушке и запускать руки в трусы — без проблем; Юнги сам определяет ту черту, за которую Чимину не зайти, и, в общем-то, это правильно. Это классно, когда они просто валяются рядом поздним утром, Юнги сонный и лохматый и сам тянется к Чимину, сам целует, сам жмётся к нему лёгким узким телом, и в этом нет ничего сексуального, только оно всё равно бьёт слабыми зарядами тока по ощущениям. Чимин жмурится, подтаскивает Юнги к себе под бок и утыкается носом ему в макушку; ему по-своему нравятся все стороны Юнги и, наверное, все грани их отношений. Юнги приоткрывает глаза и смотрит на Чимина снизу вверх, солнечный свет неровными пятнами ложится ему на лицо. — Пойдём домой? — говорит он, и от этого "домой" у Чимина внутри мгновенно разливается тепло. Он хочет сказать что-то типа "я люблю тебя, хён", но не уверен, что Юнги это оценит, поэтому — может быть, в другой раз.