Оолун Меще

Это не человек, думал Фецир. Это какой-то монстр! Несгибаемый, стойкий, упрямый и сильный! Просто фантастический! Верная кошка чуа, не видевшая своего хозяина в таком воодушевленном оживлении, бесшумно следовала за ним, преследующим неубиваемого мальчишку. Хозяин леса умел отлично скрываться в предрассветных тенях деревьев и ступал неслышно, не хуже чуа. У всех троих горели огни в глазах: Сания трясся от пережитого ужаса и холода, часто и длинно моргал, затравленно озирался, глаза Фецира сияли огнем азарта и предвкушения; кошка чуа сверкала отблесками еще не потухшего света луны. Сания не чувствовал себя героем, победившим земную и водную стихии в борьбе против оживших деревьев и бурной реки, он чувствовал себя ходячим трупом. Изодранный и избитый, мокрый и шатающийся из стороны в сторону, он в своей излохмоченной одежде походил на еще одного монстра из этого леса. Из груди вырывались стоны - все болело. Абсолютно все! Но остановиться он уже не мог, его гнал страх. О боги-боги, если бы он знал, что ему придется пережить! Если бы в страшном сне ему приснилось то древесное чудище, что гнало его к водопаду, он бы сам прыгнул в чертов сортир, в котором его хотели утопить! Если бы он на секунду представил, что шуршит трава и ломаются сухие веточки не под лапами дикой кошки, если бы знал, от чего бежит и как это нечто близко... умер бы на месте, от остановки сердца! И он каждую секунду помнил, что идет по лесу, где обитают такие твари. А, может, чего и похуже. Если бы снова что-то знакомо зашуршало в кустах, он не смог бы бежать, силы иссякли после того как он взобрался на небольшой скальный выступ... и оттуда, сверху, увидел, что его можно было бы обойти. Если бы хоть что-нибудь зашуршало снова, он бы просто упал замертво. Но все затихло в лесу, трепетно ожидая рассвет. Затихло то, что мальчик называл ночной птицей, и вместо жутких разбитых эхом звуков слышался высоко над головой щебет проснувшихся дневных птичек, посвящающих песни восходящему светилу. Сания тоже мысленно торопил солнце, продрогший и напуганный темнотой. Но боль тела была ничем по сравнению со страданиями человека, окончательно преданного всеми на свете. На плечи мальчика свалилась тяжесть чужих преступлений. Отец, скрутивший ему руки на крыше, может теперь сколько угодно смотреть на небо и молиться идолам, мама, где бы она ни была - в мире духов или на небе - не обернется на его слова! Вспомнилась мама. Кажется, единственный человек, который его любил, и о котором он сам помнил так мало! Так же мало, как и о старших братьях. Те, как только схоронили маму, постарались устроиться в городе. Обещали приезжать... да так никто и не вернулся. Сания остался совсем один, и почему-то те места, где он ходил, другие обходили стороной. Он слышал, люди шептались: последний ребенок, принес женщине хворь, с которой она не справилась и рано скончалась. Принесет беду и деревне! Вон, скот захворал, добрая корова пропала, а на мельнице завелся плевун-пересмешник и ухает, ухает все по ночам, беду кличет... Как ни пытался мальчик понять, о чем они говорят и как большая черная птица, ничем не навредившая селянам, связана с бедой, которую он, Сания, несет, все было без толку. Конечно, маму убил он, с этим не поспоришь, если до его рождения она была здорова. Лучше было вообще ни с кем не спорить и гулять в одиночку, особенно, когда отец пьян. Так и гулял, находя для себя "свои" места и украдкой поглядывая на зловещий лес, куда ходил только лишь один сумасшедший грибник. Но однажды у него появился друг. Внезапно, как лесной дождик, свалился на голову в почти буквальном смысле - с ветки дерева, на которое забрался. До этого случая обделенный общением Сания не знал, как реагировать на другого мальчишку, повадившегося ходить за ним по пятам, когда никого нет рядом. Тот смотрел на него с другого берега озера, не пряча взгляд, таился по кустам, когда Сания слонялся среди березняка, только вот прятался он плохо и шорох травы от каждого шага выдавал его. Сания стал брать с собой нож и никогда не подпускал наблюдателя слишком близко, всегда был начеку, готовый бежать со всех ног. Они словно играли в игру, в прятки-догонялки, и с каждым днем его новый знакомый становился все хитрее. Однажды он подошел так близко, как никогда еще не подходил, но в последний момент спугнул свою добычу неосторожным движением, а после гнался за ней почти до самой деревни. Тогда-то он и придумал оставить на некоторое время Санию в покое, а после забрался на раскидистую плакучую иву с густой листвой, под которой тот любил лежать. А потом свалился, оросив соперника беловатым соком ивы, и единственное, что способствовало их сближению - это то, что свалился он неудачно. Сания, разочарованный быстрым прекращением игры, перестал таскать с собой нож, которого мог хватиться отец - не хотел давать себе надежду на то, что жутковатое состязание продолжится. И не хотел показать сопернику, если тот пройдет мимо, что до сих пор носит нож и ожидает нападения, хотя про это скучное занятие тот уже давно забыл, и играет с другими ребятами, теми, что не убивали никого одним фактом своего рождения. Но когда счастье свалилось прямо на него, почувствовал он без ножа себя довольно неуютно - кому придет в голову по-доброму играть с уродцем? Наверняка Сании не поздоровится, как только он проиграет. Но если пригрозить ножом... Отбежав на порядочное расстояние, Сания услышал горестный вой. Обернулся - мальчишка все еще сидел на земле, схватившись за ногу. Раскачиваясь из стороны в сторону, он жалобно поскуливал. Сания не был дурачком, и сразу подумал, что это уловка. Он поднял с земли камень, которым, в случае чего, тоже можно было пригрозить, и подошел чуть ближе. - Эй, помоги мне, - попросил парень, безуспешно пытаясь подняться. Он хватался за ствол ивы и оседал на землю, выглядело все достаточно правдоподобно, чтобы поверить, но недостаточно реалистично, чтобы исключить вероятность розыгрыша. - Что ты хочешь, чтоб я сделал? - прищурился Сания, внимательно следя за тем, как он прихрамывает, пытаясь подойти ближе. - Проводи меня до деревни, пожалуйста! Я сам вряд ли дойду... Мальчик сжал губы и скривился от болезненной горечи: все-таки пытается подставить, обманывает! - Ты считаешь меня дурачком? - спросил он, отступая на шаг назад. - Что подумают люди, когда я, проклятый уродец, приведу тебя хромого назад? И что за это сделают со мной? Или ты не знаешь, что обо мне говорят? На лице парнишки отразился сложный мыслительный процесс, и если он был сыгран, то куда убедительнее, чем прихрамывание. - Но ведь это неправда, что о тебе говорят, - наконец сказал он. - Я сейчас вижу, что ты не такой, как все, но ты не хуже. Ты говоришь не по-нашему как-то, и ты сам как какой-то зверек, но ты не плохой. Я не верю обманам этим. Сания все так же стоял поодаль, напрягаясь от каждого слова: он не понимал, то ли хвалят его, то ли пытаются задеть. - Читай книжки, - посоветовал Сания, с момента памятного разговора с торговцем мечтающий об учебе в городе. Книжек в доме отца было немного, но тот научил его читать и писать, в те годы когда пьянствовал еще не так часто. Разговаривал мальчик чаще сам с собой, чем с людьми, и потому не удивился, что говорит совсем не так, как другие. Собеседник нахмурил густые белые брови, видимо, не сообразив, к чему относится совет Сании, а потом припал не на ту ногу, которую изначально решил выдавать за больную. Если бы на его лице на секунду не промелькнула паника, Сания бы ничего и не заметил, но, поняв, что произошло, без слов бросился наутек от обманщика, бросив камень в сторону. На этот раз его быстро нагнали - местность была открытая, бег шел под горку - и более тяжеловесный и широкий в плечах преследователь слетел с нее быстрее, при этом умудрившись споткнуться, повалиться на бок, и, катясь кубарем, зацепить спасающуюся жертву. Сания замер в медвежьих объятиях, не дыша, накрытый тяжелым телом ровесника. Сердце загнанно колотилось, а перед зажмуренными глазами вдруг вспыхнула картинка с двумя мужчинами, которую подарил ему торговец. Устыдившись своих мыслей, Сания вскрикнул и отпихнул вруна, отбегая на порядочное расстояние назад. Враг сел на траве, подняв руки в примирительном жесте. - Меня Марчери зовут, - представился, наконец, он. - Можно просто Марчи, друзья так называют меня. Ты... это. Не хотел я тебя обижать. Повисла долгая тишина, они сверлили друг друга взглядами. - Мое имя ты и сам знаешь, - холодно сказал Сания, болезненно дернувшийся при упоминании друзей. Деревенские дети называли его обидными словами и плевались, если он хотел подойти, и друзьями Марчи были именно они, другим взяться неоткуда. Сания бесстрашно повернулся к опасному человеку спиной и зашагал прочь, ставя точку в их диалоге. Он не оборачивался, но каждую секунду ждал нападения.

***

Солнце уже совсем взошло, когда избитый неприятными подарками нелегкой судьбы мальчик добрался до подножья скалы и упал на прохладный мягкий мох, которым поросла земля вокруг горного ручья. Он на пару секунд забылся сном, а когда открыл глаза, солнце переползло на другую сторону небосклона, напоминая о том, как короток день. Отгоняя мысли о том, что и днем тут не может быть безопасно, убитый дорогой путник дополз до соблазнительно журчащей кристально чистой воды. Стараясь напиться на всю жизнь вперед, Сания чувствовал зверский голод. Его не сильно баловал едой отец и кормил через раз, а то и через два. И вот как раз на подобное "через два" и пришлось его нынешнее суровое приключение. Еда. Еда была его наваждением, еще одной тайной страстью, помимо той, что хранилась, нарисованная на бумажке, под половицей. Помимо мечты уехать учиться в город и робкой надежды встретиться с братьями, о которой он, разумеется, тоже никому не рассказывал. А еще одной не совсем осознанной мечтой была мечта - встретить хоть раз в своей жизни красивого мужчину. О таких рассказывали байки деревенские бабы друг другу: что живут таковые на Поворотах Залунъя да в больших городах, и что - о, боги! - спят друг с другом. Мальчик, зная, что во время сенокоса мужичье спит вповалку, недоумевал, что в этом такого зазорного, но разговоры эти будоражили воображение. Что, мол, высокие, лицом краше любой деревенской красавицы, называются аристократы и купаются в золоте. Любопытство и подаренная картинка, где двое именно таких мужчин и были изображены, подстегивали воображение, и мальчик представлял себе этих нереальных людей, не знающих, наверное, печали. Не известно, есть ли в мире какой-то высший разум, видящий сердца людей и знающий весь извилистый путь реки времени. Но если есть, то, несомненно, именно он подкинул тогда в голову уставшего и, казалось, ни о чем кроме сна и еды помышлять не способного Сании эти волнующий образы. Потому что в ту секунду переставший таиться Фецир, отвечающий всем требованиям мечтательного воображения мальчика (и даже в силу своих способностей сильно превосходящий их), бесшумно подошел со спины, намереваясь временно погрузить в сон. А Сания - обернулся. Увидев хозяина скалы, о котором почему-то совсем забыл, он решил: вот оно, то, о чем шептала все это время интуиция, просившая остерегаться монстров более могущественных, чем древесная дылда и кошка чуа. В легенду о Оолун Меще он не верил, но, встретившись взглядом О`оменайя, нельзя было его перепутать с представителем человеческой расы. И потому он сразу понял, что перед ним не человек, а, верно, дух. Прекрасный хозяин скалы. Крик застрял в горле, и в бесполезных попытках сделать глоток воздуха Сания потерял сознание.

***

Марчи продолжал приходить каждый день, но больше не гнался за ним. Проверяющий свои ловушки на рыб - садки и банки с приманками - Сания каждый день встречал его именно в тех местах, где оставил одну из них. Справедливо рассудив при первой такой встрече, что он не будет сидеть на этом месте вечность, мальчик решил проверить другой садок. Марчи за ним не таскался больше хвостом, но неизменно маячил на горизонте. - Как улов? - спрашивал он. На вопросы, не предполагающие ответа "да" или "нет" угрюмым кивком головы, Сания не отвечал. Заметив это, хитрец сменил тактику: вместо "как улов" он спрашивал "что-нибудь поймал?", и получал как минимум злобный взгляд в ответ, если рыбака постигла неудача. И каждый раз, как к дикому зверьку, он приближался к Сании все ближе, и в конце концов маячил уже не на горизонте, а ходил вокруг да около, болтая всякие глупости в бесплодных попытках завязать диалог. В какой-то прекрасный день Сания стал отвечать. Грубовато и неохотно, не желая верить в то, что его не обманут, но веря уже против воли, он бурчал что-то краткое и невразумительное. Он привык к обществу Марчери, и когда он однажды пропустил их встречу, почувствовал, словно его предали. Конечно, умом он понимал, что все это глупости. Судя по тому, как много времени он проводил с Санией на рыбалке, сам при этом ничего не ловя, можно было смело сказать, что Марчи бездарный лентяй. Вполне возможно, что его родители вспомнили о том, что сын растет словно сорняк на грядке, и заставили, к примеру, эти грядки пропалывать. Но и второй, и третий день его не было. На четвертый Сания подумывал о беде: болезнь? Он не видел знакомую белобрысую макушку высокого парня, которая всегда так привычно сияла где-нибудь меж деревенских заборов. Оттуда, где он стоял, всегда доносились голоса других ребят: смех, споры и иногда ругань. Сания старался в такие моменты проходить мимо быстрее и думать о чем-нибудь отвлеченном. Сейчас же в душе зарождалась тревога, и Сания, вообразивший себе тучу ужасов, переборол себя - он подошел к дому мельника, отцу Марчи, предельно близко. На пригорке за домом он увидел своего знакомого - тот гоготал в компании троих приятелей, стреляя из рогатки по бутылкам. Сания поежился, вспоминая, как он, всегда босой, то тут то там натыкается на подобные осколки, часто незаметные в траве, и пошел прочь, обещая себе, что ни во что и никому не будет верить, и потому не попадется на крючок, как глупая рыбка. - Слушай, я тут прихворнул... не приходил. Не обижайся, а? - топтался в отдалении Марчи, не решаясь подойти так же близко, как раньше. - Не, ничего, - бросил, не оборачиваясь, Сания своим обычным голосом. - Пожрать бы принес, че пришел? Он старался теперь говорить на понятном ему языке. Радостный Марчи подпорхнул, как бабочка к цветку, к Сании, и плюхнулся рядом с ним на траву. - Обжорство - большой грех, мне батя рассказывал. Так что лови, лови свою рыбку. Марчи не знал, что Сания голодает гораздо чаще, чем ест, и питается он почти всегда исключительно своим уловом, который редко бывает достаточно обильным. Но в тот день клев радовал, хватило даже на двоих, хотя вечноголодный Сания предпочел бы не делиться с тем, кого исправно кормят дома. Нет, он не обижался и даже не ревновал, просто старался не доверять и не делиться ничем, даже рыбой. Потому что, как только начнешь чем-то делиться - появится что-то общее, как, к примеру, эти посиделки под плакучей ивой, то и дело капающей, словно дождик. Дальше ивы пускать было опасно, но неопытный в общении и дружбе Сания не знал, что попытки проникнуть дальше неизбежны. - Ненормальный он у меня, чокнутый, - услышал он однажды голос отца за калиткой, и тут же выглянул в окно. К его ужасу, разговаривал он с Марчи, явно намеренным пройти в дом. - С детства ни с кем не играл, слова доброго от него не дождешься... домой только ночевать приходит, где весь день шляется, что он жрет?.. Ворует, ей-богу! Если поймали его за руку - сразу... Дальше Сания дослушивать не стал, а бросился к отодвинутой заветной половице, из которой несколькими минутами ранее достал секретный рисунок. Но спрятать он его не успел, так как Марчи прорвался сквозь отцовскую оборону и влетел в дом веселым ветерком. - Эй, упырь подколодный, пойдем гулять! Что это у тебя? Дай сюда! Наверное, если бы Сания не побледнел до тона молодой поганки и не стал отбиваться с яростью пойманного на крючок тайменя, Марчи не проявил бы к таинственной бумажке такой огромный интерес. Но, добившись от флегматичного Сании самой яркой реакции за всю историю их общения, не пытаясь даже при этом шутливо пугать и подкалывать его, он не мог отступиться, не докопавшись до истины. В пылу борьбы от шума крови в ушах не услышав звука разрыва бумаги, Сания выскочил из дома, сжимая в руке изрядно помятую нижнюю половину рисунка. А верхняя, более интересная, осталась в руках у Марчи, который глядел с неподдельным ужасом на изящно изображенный поцелуй двух мужчин, а потом, смяв бумажку, бросился со всех ног прочь, сам не зная, от чего спасаясь. Сания, расправляя и склеивая единственный за всю жизнь подарок, полученный от незнакомца, подарившего ему мечту и надежду, безутешно рыдал - впервые за много, много лет.

***

Уверенный, что избавился от своего знакомого теперь раз и навсегда, Сания был неприятно удивлен, увидев его под ивой. Все вернулось на круги своя, только теперь никто, кажется, не играл в догонялки, они были настоящие, и никто из них не шел ни на какие уступки, не выжидал время. Сания дважды спасался бегством из своего дома, а после перебрался спать на водокачку, пока ночи теплые. Что ТЕПЕРЬ надо этому неугомонному, мальчик догадывался. Побить педика! Только почему без веселый компании, свистов и галдежа? А потом был сеновал, на котором Марчи его нашел, навалился все телом, прямо как тогда, под ивой, и... поцеловал. Да только вот видели их. Или Марчи сделал это на спор?.. Сания не знал. Но улюлюкающая толпа, шишки, камни и синяки, часы в колодце, куда его скинули - все это Марчи, Марчи, Марчи. Самое обидное - отсутствие удивления. Сания знал, что все так и будет, потому что с ним по-другому и не бывает. Его всегда предают.

***

Чуа думала, что повелитель совсем выжил из ума, в последнее время он, к тому же, болел. - Такая маленькая смелая таракашечка, - ласково говорил он, гладя Санию по голове. - Да, я знаю, мне нельзя, но я совсем немножко, - сказал он, обращаясь к чуа. - Он такой теплый, почти как ты. Кошка мигнула глазом и устроилась сбоку от Сании - поддерживать тепло человека.