A U mine?

Горло нещадно болит уже шестой день. Майлзу кажется иногда, что у него в гортани поселился маленький монстр, который каждую ночью раздирает мягкие ткани острыми когтями, а днем царапается-царапается-царапается изнутри. Последние несколько концертов, которые они дают, становятся самым настоящим испытанием на выдержку и профессионализм. После каждой песни Кейн поворачивается спиной к залу, чтобы никто не видел, как его сотрясает от сухого, лающего кашля. Голос сел, в качестве подарка свыше возвращаясь только во время выступлений, а в обычное время Майлзу приходится говорить шепотом, а иногда и вовсе молчать. Нельзя сказать, что его это совсем не радует. После тура и постоянных, бесконечных концертов каждый божий вечер, слышать самого себя становится почти так же приятно, как скрип ржавого гвоздя по стеклу. Майлз затаивает дыхание, переводя дух. В груди что-то болезненно клокочет и хлюпает, раздирая многострадальные легкие в клочки. Иногда, по ночам, когда Майлз не может заснуть в собственном номере от приступов кашля, чувство такое, словно легкие вот-вот лопнут, превращаясь в кровавую жижу, и хлынут противной субстанцией через ребра в брюшную полость и наружу – через рот и нос. Такие мысли вызывают только дурноту. Алексу, которого, наверняка, даже сибирская язва не сможет побороть, шило на месте не дает усидеть. Он с невероятно деловым видом осматривает отель, где они останавливаются на пару дней, прежде чем ехать домой. Зараза к заразе не липнет, как говорится, но Майлз все равно отворачивается в сторону, прежде чем очередной приступ кашля сложит его пополам. Еще не хватало, чтобы оба солиста ходили как чахоточные. Тернер, задумчиво постукивая ключом по стойке администратора, скользит глазами по толпе фанаток, которые собрались за стеклянными дверьми отеля. Этот взгляд хорошо знаком тем, кто провел с Алексом хотя бы несколько дней. Обычно после него Алекс выкидывает очередной финт ушами, от которого его способен отвлечь или отговорить только Майлз. Но тому сейчас совсем не до этого. Горло распухло так, что прием пищи превращается в пытку. Что-нибудь существенное съесть невозможно, а от кефиров и каш тошнит. Майлз честно не помнит, когда он в последний раз нормально ел, но отчетливо ощущает последствия вынужденной диеты. Джинсы начинают на нем болтаться, почти сваливаться, а рубашки и футболки висят, как на вешалке. Тело ватное. Майлз чувствует себя так, словно его тело полностью лишили костей, превратив его в безвольный и непослушный кусок мяса. К физическому недомоганию примешивается еще и слабый отголосок тревоги. Тур закончен, продажи альбома превышают все мыслимые и немыслимые ожидания, а Алекс ведет себя так, словно ему скучно. Так, наверное, и есть. Он зевает на интервью, изо всех сил демонстрируя, что быть здесь ему невыносимо тяжко, и молча поручает отдуваться Кейну, у которого из сознательных мыслей в голове только одна: как бы поскорее добрать до кровати, рухнуть лицом в подушку и хоть немного отдохнуть. Но приходится много говорить, прилагая все силы, чтобы голос звучал хотя бы в половину нормы, пока Тернер с безмолвной тоской и скукой во взгляде наблюдает потолок. Алекс наигрался, это ясно как божий день. Ну и пусть, ну и ладно. Никогда и не предполагалось, что The Last Shadow Puppets станут чем-то серьезным и долгосрочным. Повеселились, время замечательно провели, да и хватит. Но смутное, прилипчивое, как репейник, чувство не дает покоя: с Алексом творится что-то не то. Он отчетливо избегает друга, прикладывая все усилия, чтобы видеться с ним как можно реже. Желательно только на саундчеках и на сцене. Уклоняется от любого физического контакта, и иногда смотрит из-под челки с непонятным выражением: словно прикидывает в уме, как бы поскорее избавиться от обузы в лице его, Майлза. Это обидно вдвойне. Нет бы они поссорились или разошлись во мнениях по какому-либо поводу, так вовсе нет. Просто в один прекрасный день Алекс стал вести себя по-другому. Майлз опирается спиной на колонну, очень кстати оказавшуюся рядом, и прикрывает глаза. Первым делом, решает он, к врачу. Плевать на все недомолвки и обиды. Это можно выяснить и позже. Здоровье дороже. Лишиться голоса только от того, что не было сил дойти до больницы? Бред. Обезболивающие, которые Кейн глотает буквально упаковками, внезапно начинают действовать. Сознание смазывается, уплывает куда-то в сторону. В ушах разливается приятный, успокаивающий гул, а ноги и вовсе не держат. Прежде, чем он бы рухнул как подкошенный на скользкий пол гостиничного холла, его за локоть придерживает твердая рука. Но когда получается, наконец, разлепить тяжелые веки, Алекс, убедившись, что Майлз стоит ровно, отпускает его и отворачивается. Протягивает ему ключ. -Иди в номер. Майлз кивает тяжелой, мутной головой и подхватывает непослушными пальцами с пола сумку. Возмущаться или протестовать нет сил. Ключ в горячей ладони восхитительно прохладный. Майлз подавляет в себе порыв прижаться пылающим от жара лбом к металлическим дверям лифта, чтобы было хоть немного легче, а туман в голове рассеялся. Он облизывает сухие, горячие губы. Кожа под языком потрескавшаяся, шершавая, царапается. Дверь с легким звоночком отъезжает в сторону, но в воспаленном сознании этот звук раздается оглушительным набатом, эхо которого еще долгое время отзывается в ушах. Господи, как же хреново. В номере тихо и спокойно. Неглубокий, беспокойный сон не приносит облегчения, но хотя бы восстанавливает силы. Внутренняя батарейка почти на нуле, все системы барахлят и грозятся выйти из строя. Таблетки продолжают действовать на всю катушку: Майлз не чувствует ни боли, ни чего либо еще. Только бесконечную усталость, которая наливается тяжелой ртутью, давит на череп изнутри. Стук в дверь как изощренное издевательство: тело протестующе ноет, когда Кейн поднимается с кровати. Его шатает от слабости из стороны в сторону, даже приходится схватиться за косяк, когда резко ведет, а ноги подкашиваются. За дверью обнаруживается Алекс. Майлз заторможено моргает от удивления. Тернер тоже хватается за стену в отчаянной попытке удержаться на ногах, но в этом виноват алкоголь. От него несет спиртным за километр, а виски едва ли не в глазах плещется. -Доброй ночи, - у него заплетается язык и ноги. Он выжидающе смотрит на друга. Майлз со вздохом отодвигается, позволяя ему войти в номер. То ли таблетки имеют побочный эффект, то ли одно из двух. Что вообще происходит? Галлюцинации? Алекс, так старательно игнорирующий его в течение последних двух недель, сам идет на контакт. Часы на стене утверждают, что на дворе глубокая ночь и времени на сон осталось совсем немного. -Чего хотел? – глаза отчаянно слипаются, а вальсировать положенные два круга вокруг главного не тянет. Отделаться от Алекса, лечь на кровать, закрыть глаза и забыться на несколько часов. Алекс заваливается на кровать прямо в ботинках, закидывает руки за голову и жмурится. У него помятый, потрепанный, но невероятно довольный вид. Майлзу даже завидно. -Завтра домой, - глубокомысленно произносит Тернер, с таким выражением на лице будто бы открывает другу тайну. Страшную, жуткую. Голос у него вибрирует на низких интонациях, завораживает, даже пугает слегка. Я знаю, Алекс, знаю. -И что с того? Отдыхать будем. Этот тур все силы выпил, а сейчас еще и дожевывает то, что от меня осталось. Алекс пожимает плечами, прячет зевок в кулаке и останавливает на Майлзе мутный взгляд. В комнату из-за занавески проникает теплый, оранжевый свет уличного фонаря, но он не отражается у Алекса в глазах. Они матовые, темные, вызывают трепет где-то в брюшной полости. Противное чувство. Они встречаются глазами, и Майлз понимает – пошевелиться сейчас и разрушить эту тишину просто невозможно. Как во сне он приближается к кровати, которую так нагло оккупировали. Удержаться безумно сложно, это сильнее его самого. Опускается на край, устраивает голову на половину подушки. Алекс довольно улыбается, двигаясь в сторону. Места немного, они лежат почти вплотную. Майлз слышит и чувствует, как Тернер дышит: глубоко, размеренно, невозмутимо. Видит, как дрожат его ресницы и растягиваются в улыбке губы. -У нас завтра вечеринка, - невнятно бурчит Алекс, трет воспаленные глаза и вздыхает. Майлз как будто просыпается от дремы, голос друга его выводит из этого гипноза. -Я, пожалуй, откажусь. -Как хочешь. Тернер дергает плечом с закрытыми глазами. Он словно разговаривает во сне. Майлз снова затаивает дыхание, в горле противно начинает булькать зарождающийся приступ кашля, но морально ему гораздо хуже, чем физически. Никогда еще молчание между ними двоими не напрягало так сильно. Оно повисает между ним и Алексом грудой слов и ощущений, признаний, которые никогда не будут высказаны вслух. Майлз не знает, что чувствует сейчас Алекс, не знает, почему он пришел сегодня к нему, но знает только одно. После этого времени, проведенного бок о бок друг с другом, ни один из них не будет прежним. В каком-то самом извращенном смысле они переплелись, как корни столетнего дерева, стали одним человеком в двух лицах. Такая близость убивает, пожирает изнутри, выжигает любые зачатки чувств к другим людям подчистую. Похоже, Алекс это осознал гораздо раньше, чем сам Кейн. Он еще может чувствовать что-то к другим: любовь, ненависть, симпатия. Вокруг него всегда полно людей. А у Майлза есть только Алекс. -Что же дальше будет? – вопрос сам срывается с губ, но ответа Майлз не получает. Алекс спит.