Ни любви, ни тоски, ни жалости

Вика широко распахнула глаза, надеясь, что вчера все же окажется сном, но ноющая в области немного выше ягодиц доказывала обратное. Это все не сон, это лишь очередное разочарование в жизни, с которым она никогда не сможет расстаться. У нее болело и зудело все тело, но вчерашняя боль была несравнима не с чем. Ей казалось, что в нее вонзают множество раскаленных ножей, выводя самое ненавистное имя. Она кричала так сильно, она боялась, что с нее просто сотрут всю кожу, а под ней не будет ничего. Только пустота. Но они даже не думали останавливаться, а охранники с каждым отчаянным криком сжимали ее все сильнее. Боль была всепоглощающей и жуткой, кажется, Вика даже сознание пару раз теряла, но кого это трогало? Его приказы нужно выполнять. От боли было просто некуда деться, даже сейчас, в полном одиночестве. Все стереотипы, мечты и желания разрушились. Как она вообще могла думать, что моральная боль сильнее физической? Это ложь, физическую боль нечем не сгладишь. Даже отчаянием. Всем было плевать на то, чего хотела она, даже ей самой. Ей казалось всегда слишком глупым надеяться на то, чего никогда не будет, и все ее надежды были ненастоящими. Она бы уже давно сломалась, если бы не знала, что у него это вызовет лишь одобрительную усмешку, его же забавляла их игра в "Кто первым сломает ее?". Но дать ему выиграть считалось неправильным и недопустимым, вот только с каждым днем хотелось позволить ему это, но он сам и не давал. Их игру мог прервать только он. От слабости девушка пошатнулась, едва не упав на пол и только сейчас заметив свой завтрак на тумбочке. От запаха еды неприятно затошнило вновь, "не есть" оказалось слишком трудно. Но взять еду - и дома, и сейчас - казалось унизительным. Нельзя быть чьей-то обузой, тогда возненавидят еще больше. А куда больше? Ее и за человека-то не считали никогда, в ней ведь не было их. Они презирали ее за полное повиновение, пока избивали тех, кто посмел встать против них, они презирали ее за Максима, пока оказывались с ним в постели, они презирали ее за то, что она все еще не переспала с ним, пока он бросал каждую из его бывших, они презирали ее за то, что ее мир все еще не до конца разбит, пока, захлебываясь беззвучными слезами и кровью, пытались склеить свой. Чувствуешь, как ранят осколки? Металлический привкус крови на губах был чем-то большим, чем привычка. Он сдерживал все чувства, не давал заплакать, а после от него тошнило. Ее всегда тошнило, даже от самой себя. В зеркало было смотреться как-то странно и глупо, она смотрела на себя, проводя рукой по слишком бледной коже лица, не свойственной для нормального человека, а после к горлу подступала тошнота. Тошнота была незаменимой частью жизни, от нее было некуда деться, даже можно было не пытаться, она все равно бы догнала. Вика проводила рукой по коже, наивно пытаясь найти в себе хоть что-то, кроме пустоты, но в ней уже ничего не было. Наверное, надо было искать на поверхности, но даже мимолетный взгляд в зеркало выводил из себя. Вика не понимала Морозова, пытаться понять его, было равносильно самоубийство. Она помнила, как однажды заболела после того, как отказалась, чтобы он подвез ее до дома. Ее лихорадило, она ничего не видела из-за непрекращающейся истерики, а потом пришел он. От его вида она кричала до отчаяния, до хрипоты, а его навязчивый смех сводил с ума. Он наслаждался и питался ее болью и ужасом, но даже не пытался помочь. Она приходила в себе на несколько минут, высказывая ему все, что о нем думала, все свое отвращение, а он все смеялся. Его смех казался жутким и ненастоящим, но прекращать он и не собирался. Кожа горела и чесалась, она яростно впивалась в больные места, пытаясь содрать их, но этим лишь усиливала боль/его смех. Еда не держалась в желудке, тогда-то она и решила больше никогда не есть, но с каждым разом он пытался накормить ее, срываясь, если она не ела. Ее тошнило от еды, ее тошнило от воды, но его это лишь забавляло. Он хотел, чтобы она поела, а значит, так и должно было быть. Максим не отходил от ее постели, в то время пока мать легкомысленно оставляла его с больной дочерью, не обращая внимание на все просьбы. Вике казалось, что ей видно все, что у него под кожей - пустота, нечто, что невозможно исправить. Иногда он решался переодевать ее, и тогда она визжала от ужаса. Каждое его прикосновение отдавалось режущей болью, ей казалось, что у него в руках ножи и сейчас этими ножами он сдерет ее кожу и там тоже будет пусто, черная бездна и больше ничего. Через неделю ей стало лучше, но ощущение пустоты, и в себе, и в нем, никуда не делась. В зеркале она все еще видела черную бездну, а глядя на него ей все еще слышался его бессердечный смех и душевные издевательства над ней. Однажды она поделилась об этом с ним, надеясь хоть немного задеть его, но, благодаря страху посмотреть на него, он лишь усмехнулся, напомнив ее о том, что они все еще живы, а, значит, и души живы. В тот момент Вика засомневалась, кто же из них более наивен? Зеркало было холодным на ощупь, и девушка жалко вздохнула. Ее всю трясло от холода, но отстраниться казалось чем-то слишком сложным и невозможным. Она ведь упала бы сразу, лишившись опоры, а тем более, посмотрев на себя. Она могла только ждать. Только вот чего? Ее никто не захочет спасать, просто испугавшись его, если о ней вспомнят, конечно. Наверное, если он и выпустит ее, то увидев, ее кто-нибудь все, лишь просто скажут "Привет", даже не заметив, что она исчезала. Она ждала его, рядом с ним не было ни страха, ни убийственного ожидание, а лишь ненависть. Она охватывала полностью, выбрасывая все остальные чувства. Находиться рядом с ним было спасением. Чуть пошатнувшись, Вика повернулась спиной к зеркалу, приподнимая кофту и немного спуская штаны. Надо было повернуться сейчас, чтобы увидеть хоть что-то, но липкий страх окутал с головой. Это ведь ее тело, это ведь было почти единственным, что у нее оставалось, это было единственное с чего можно было стирать прикосновения Морозова, но сейчас он забрал и тело. Оно больше не принадлежит ей, он забрал последнее. Нащупав руками повязку, девушка резко сдернула ее, заставив себя взвыть от боли. Наверное, не надо было это делать так резко, но руки слишком тряслись для осторожности и медлительности, сдерживаться было невозможно. Надо было заставить себя повернуться и посмотреть, но как заставить? Всего один взгляд, чтобы проверить как сильно она пала все ли в порядке. Ничего не в порядке, уже никогда все не будет в порядке, благодаря нему в ней все высохло и не осталось ровным счетом ничего. По подбородку, кажется, скатилась струйка крови, заставляя машинально слизнуть ее и крепче зажмурить глаза. Ей не хотелось на это смотреть, ей не хотелось видеть ее, ей хотелось лишь просто содрать ее, но это было невозможно. Он навсегда оставил ей напоминание о себе и теперь его уже не чем не сотрешь. Интересно, а что она мужу на это скажет? Если он, конечно, позволит ей завести мужа. - О, я смотрю, ты уже осматриваешь свой подарок! Нравится? - его голос, как всегда, был полон счастья и дружелюбия, и никто в этом не замечал ни грамма фальши. Она тоже, до поры, пока он не пришел к ее матери на чай. Правда, та вскоре ушла, оставляя их втроем - Вика, вздрагивающую от каждого его вздоха, Максима, не сводящего с нее взгляда и мелодично напевающему какую-то мелодию, и страх. Морозов никогда не оставался с ней наедине, страх всегда приходил вместе с ним, заставляя все ее тело судорожно сжиматься, а потом страх куда-то делся. Он уже не приходил с ним, его теперь заменила ненависть. Или это была ее постоянная спутница? Она не знала, она не помнила, она не понимала. Ей хотелось понять его, только затем, чтобы причинить боль, но у нее не получалось, он ей не давал. Девушке показалось, что она сейчас задохнется от боли и близости, когда он осторожно провел по татуировке, сильнее прижимая Кузнецову к себе. Она пыталась восстановить дыхание, что у нее совсем не получалось. Она не знала, что ей нужно делать, ей даже ничего не хотелось, лишь бы не растворяться в нем. Она уже устала. - Ты решила объявить мне бойкот? Вот же умница. Меня изрядно раздражает, если баба болтает, когда мы трахаемся, - на его губах вновь появилась улыбка, когда она судорожно вздохнула, попытавшись отстраниться от него. Вика была такой глупенькой, раз все еще не понимала, что его это заводит еще больше, ее желание быть с кем угодно, лишь бы не с ним, но он ей не позволит этого. Никогда. Глупая сука, и никто больше. От нее всегда пахло шоколадом, который она терпеть не могла, а кожа была бархатной. Бархат, кстати, она тоже не любила. Все это сводило его с ума, заставляя желать ее все больше и больше. В ней не было ничего особенного, и даже запретным плодом она не была, но почему-то ему было так необходимо трахнуть ее, подчинить себе и с каждым разом желание затягивало его все больше. Он уже совсем не соображал, что делает и терял голову, когда она была рядом. Он почти не думал рядом с ней, и эта боль выходила совсем случайно. Он хотел причинять ей боль, но не так же много. Но как научиться сдерживаться, если ее запах шоколада, который она не любила, сводил его с ума? Случайности. От него пахло мандаринами, а она всегда их любила. И каждый раз, когда он оказывался рядом с ней ей приходилось щипать себя за руку, чтобы не забыть, что она же его ненавидит. С ним было слишком легко забыться, и каждый раз это происходило все быстрее. Вика не знала, что ей делать, как же спастись из плена. И плен заключался больше в его зеленых глазах, чем в удержание у него дома. Он знал какое влияние оказывают его глаза на нее, поэтому и заставлял смотреть на себя. Ублюдок с зелеными глазами. - Завтра приезжает моя мама и я хочу познакомить тебя с ней. Она так сильно хочет увидеть личную потаскуху своего любимого сына. Правда, я ей еще не рассказал, как же сильно ты меня любишь, поэтому покажешь ей татуировку, - его голос казался каким-то отдаленным, и, из-за горячих рук Максима, она никак не могла сосредоточиться. Наверное, он говорил что-то унизительное, но переспрашивать было бы глупо. И все равно она опять не расслышит. Максим отошел от девушки, перед этим вновь проведя большим пальцем руки по татуировке. Правда, на этот раз у Кузнецовой все же получилось сдержаться, и она даже не скривилась. Вновь решила построить из себя сильную, гордую и прочею дребедень, которой в ней нет и никогда не было. По крайней мере, она так думала. - Кстати, сегодня я решил, что позволю тебе выходить из комнаты. Тебе все равно не удастся сбежать, а я хочу, чтобы ты чувствовала себя как дома, - в его голосе не было ни капли сарказма, он говорил вполне серьезно и его явно ничего не смущало. Даже то, что как дома она себя даже дома не чувствовала. Вика покачала головой, сбрасывая с себе ощущение его тепла, и сделала осторожный шаг по направлению к Морозову, который в это время увлеченно перелистывал страницы книжки, которую он и принес. В голове у Кузнецовой пронеслась мысль, что ей теперь будет брезгливо даже дотрагиваться до нее, но она поспешно одернула себя. Придется же хоть чем-нибудь заниматься здесь, ведь просто на зло ему из комнаты она больше не выйдет. Никогда. Ей как-то слишком сильно захотелось хоть что-нибудь ответить ему, но вновь пришлось напомнить себе, что сегодня она будет молчать. И завтра тоже. Да и что отвечать ему? О том, что она ненавидит его, он уже знает, а их разговоры сводились только к этому. К тому же, молчать куда безопасней, чем говорить. Страх вновь возвращался, чтобы занять главное и почетное место в ее жизни. Страх=Максим. - Я знаю, что ты любишь читать, а в доме есть библиотека, - он отбрасывает книгу на все еще не застеленную кровать и подходит к окну, которое совсем не понятно для чего здесь находится. Конечно, возможно, его не открывают только при ней, но это маловероятно. В ее жизни все стало как-то слишком маловероятно, даже сам вариант жизни. Почему-то со спины ей как-то меньше хочется его убить, то ли из-за того, что так он выглядит еще грознее, то ли она просто устала. У нее сильно болят ноги, руки, ребра, легкие и сердце, от боли хочется разорваться, но ей этого нельзя позволить себе. Только не сейчас и только не при нем. Сейчас ей гораздо легче казаться сильной, чем в обычной жизни. Сейчас не нужно бороться на последнем вздохе, сейчас просто нет сил для того, чтобы бороться. Последний вздох произошел. Морозов вновь подошел к ней, осторожно проведя пальцами по ее губам. Ему интересно, как сильно охрип ее голос от вчерашних криков, но ее упрямость в последнее время так сильно стала похожа на его собственную. Вика попыталась отстраниться. Как всегда, собственно, а он так же, как всегда, ей этого не дал. Она, тоже как всегда, не хотела смотреть его в глаза, а он заставлял это делать. В последнее время все слишком приелось, и ему даже становиться страшно: вдруг она перестанет быть ему интересной раньше, чем он ее трахнет? Что тогда делать? Он этого не знал, но старался об этом думать, как можно меньше. Всему придет свое время, но вот время ее смерти вроде как пришло, но убивать ее ему почему-то совсем не хотелось. С каждым разом, с каждым ее моментом очередного страха, он привязывался к ней еще больше, чем раньше, но Максим все еще верил, что забыть ее будет просто и легко. На этот раз он целует ее не так грубо, как обычно, но зато она, как обычно, закрывает глаза и даже не собирается отвечать. Он иногда вспоминает, что она ведь вовсе еще не умеет целоваться, в свои двадцать , но это его ничуть не смущает. Зато ее губы принадлежат только ему, а Вика к этому уже и привыкла. Он знает, что теперь она уже даже не бежит чистить зубы после каждого их недо-поцелуя, и это как-то немного ободряет. Процесс пошел, но идет он слишком медленно, а Максим Морозов так не любит ждать. - Скажи хоть что-нибудь, дурочка. Не зли меня, - ей хочется сказать ему, что недавно он говорил совсем другое, но это разозлит его еще больше, а так все это ему надоест и он уйдет. Вместе с книжкой и завтраком, к которому она так и не прикоснулась. Еда уже порядком надоела, хватит жрать. Она выдавливает из себя совсем неискреннею улыбку и отрицательно качает головой. Ей кажется, что если выглядеть непринужденно, то так сложно не будет. Непринужденно значит легко, но это когда все искренне, а вся искренность уже где-то в аду. В общем, конечно. Ее персональный уже полностью разрушен. Вика вновь не успевает что-то сказать или вскрикнуть, когда Максим бьет ее по лицу. Правда, на этот раз ей все уже удалось удержаться на ногах, хотя лучше было бы упасть, ведь теперь от боли, почему-то в легких, некуда деться и эта боль даже вздохнуть не дает. У нее трясутся руки, когда она поднимает на парня взгляд и все внутри сжимается. В его глазах было все, что обычно было лишь в ее: ненависть и злость. Разве, что он с легкостью мог сейчас выместить все свои чувства на ней, а она никогда не могла делать это. Сделать ему больно, даже морально, было слишком сложно. Он умел с этим справляться, ему все всегда давалось слишком легко. Боль никогда не выйдет за рамки ее чувств. Не плачь, только не плачь, иначе он окончательно озвереет… - Скажи мне, ты дура или мазохистка? - улыбнись еще раз. Давай. Девушка отрицательно качает головой, пытаясь отойти хоть чуть-чуть дальше от ее личного Дьявола, но ноги слишком ватные, а в голове каша. Ей совсем не понятно, а чего она собственно ждала, если даже сама знала, что за этим последует? Но теперь зато он должен уйти, он обязан, он же всегда уходил. Только вот злой огонек в его уже совсем не зеленых глазах совсем не собирался потухать. Беги. Куда бежать, ей было просто некуда бежать. Ее никто не захочет спасать, она саму себя уже почти не хочет спасать, а разве есть смысл, если в конечном итоге он все равно ее найдет? У нее есть всего один шанс, и он совсем не на спасение. - Не надо, - просит она, ужасаясь от своего охрипшего голоса. Ей даже не кажется, что Морозов понял, что она сказала, если она сама едва понимает. Подсознание все еще просит хотя бы не злить его, но он итак уже до предела разозлен. - Неужели ты, наконец, заговорила? - он совсем не хочет делать ей больно, но у него это всегда выходит случайно. Она же сама его злит, она же сама это заслужила, или нет? Он растерян и не знает, что делать. Его любят, его всегда все любили, а в ее глазах, кроме ненависти и страха, больше ничего не читается. Это не правильно, он может сделать с ней все, что захочет, и ее уже ничто бы не спасло, но почему-то ему совсем не хочется видеть в ее глазах больше боли и больше страха. Если это возможно, конечно. В ее глазах потонуть невозможно. - Ты все же дура, видимо. Неужели ты так сильно ненавидишь меня? - Не надо, - Морозов покачал головой, притягивая девушку еще ближе к себе. Она крепко зажмурила глаза, будто бы он мог снова ее ударить, будто он бы снова мог бы сделать больно и будто бы с закрытыми глазами боли бы не было. От боли никуда не деться, помнишь? Бить ее куда приятнее, чем обнимать. Покорность в ее глазах желанней всего на свете. - Сходишь в душ, а потом тебе принесут другую одежду. Ну, а если ты захочешь что-нибудь рассказать моей маме, то я убью твою, поэтому тебе лучше быть хорошей девочкой.

***

Ночью с тумбочки падает книга от непонятно откуда взявшегося сквозняка. В комнате слишком холодно, здесь всегда так, от холода никуда нельзя деться. Вика вздрагивает, просыпаясь, и поспешно садиться на кровати. В комнате слишком темно, чтобы что-то рассмотреть, и девушка пытается вспомнить, где в комнате находится выключатель. Он слишком далеко, тебе не дойти. Ее всю трясет от холода Вика качает головой, пытаясь уверить себя, что все будет в порядке, и здесь никого нет, но от ужаса некуда не деться. Все в порядке уже не будет. Вечно холодный пол заставляет вздрогнуть в очередной раз и зашипеть, пока она торопливо поднимает книгу и включает светильник. - Почему ты не спишь? - голос за ее спиной ей слишком знаком, чтобы повернуться и гордо посмотреть ему в глаза. Уже не хочется не смотреть на него, не слушать, ничего. Лишь бы не вывести из себя. Его надо слушаться, если она все еще хочет выбраться отсюда. Разве хочет? - И что ты здесь делаешь? - ей хочется добавить что-нибудь еще, но она поспешно затыкает себя. Хватит выводить его из себя, нужно просто потерпеть, а потом она сможет досмотреть свой сон, где убегает от него. И на этот раз ей это удаться сделать, она сможет, она же Победа. У нее все получится, нужно просто потерпеть. Он все равно не уйдет. - Я смотрел, как ты спишь, - он отвечает небрежно и легко, но Кузнецовой все еще чудиться угроза в его голосе. Она не знала, стоит ли бояться его, если так сильно хочет умереть? Конечно, стоит. Морозов никогда не убьет ее, зато болью обеспечит сполна. Он же ненавидит ее, порой забываясь, а она все еще напоминает себе, что его нельзя любить. И нравиться он тоже не может, и глаза у него совсем не зеленые, и вообще все в нем плохо. Его дыхание никогда не бывает холодным, и поэтому она совсем не выносит, когда он обнимает ее, утыкаясь в шею. Он настолько горячий, что, ей кажется, может просто сжечь ее, а она вечно слишком холодная, что даже горячие ванны не помогают, зато он - всегда. Вика надеется, что когда-нибудь придет момент, когда она будет моментально отстраняться от него, а не выжидать, пока согреется. Ее ужасно знобит, ноги уже почти не чувствуются, а дышать становится трудно. Всего две секунды, и чуть больше. Ничего ведь не случится. Морозов оставляет засос на шее, уже измученной его укусами. Вике уже страшно смотреть на себя, у нее ведь теперь все принадлежит ему, он может трогать ее, где ему заблагорассудиться, и ему ничего за это не будет. Быть никем - это приговор. - Приятно? - Вика не любила курящих людей, а Морозов обожал курить при ней, выдыхая дым прямо в лицо. В его мыслях никогда не было и намека на то, чтобы поменяться. Она должна была его полюбить таким чужим, а ему ничего не нужно было делать. Вика почти не любила его хриплый голос, но почему-то ей никогда не удавалось вызвать хотя бы раздражение на него. Его голос почти не сводил ее с ума. - Что приятно? - легкий смешок возле ее уха, заставляющий ее машинально вздрогнуть. Это получалось только у Максима - пугать ее даже своими постоянными привычками. Бояться его - было ее единственной привычкой. Но признаваться себе в этом было ни в коем случае нельзя, иначе она бы совсем сломалась. Его нельзя бояться, это запрещено, и не важно, что он будет делать с ней. Сильной быть надоело, но ломаться можно с кем угодно, только не с ним. - Приятно быть никем? - Кузнецова судорожно вздыхает, когда одна его рука якобы случайно задевает ее сосок. Быть никем больно и неприятно, но рассказывать ему об этом нельзя. Ему все равно не понять, она ведь всего очередная идиотка, а он... да кто угодно, все лучше ее. Вика щипает себя за руку, напоминая, что в его объятьях аморально чувствовать себя хорошо и резко отталкивает его от себя, разворачиваясь лицом к лицу. Правда, она совсем забыла, что Морозов привык добиваться своего, а тумбочка слишком близко. На ее отчаянный стон, от того, что край тумбочки впился Кузнецовой прямо в бок, Морозов не обращает внимания. Ну, или делает вид, что не обращает. Она шипит от боли, пытаясь хоть немного отстраниться, но парень нарочно делает ей еще больнее. Ну, слабачка, ной. - Я хочу..., - Максим даже не думает дать ей договорить, закрывая ей рот страстным поцелуем. Кажется, он нежнее, чем два предыдущих, но все равно она даже не обращает на него внимание, пытаясь хоть немного отстраниться, она даже готова вновь прижаться к нему, лишь бы он ей позволил вырваться. Ей, наверное, нужно ответить ему, но знала бы она как. Ей нужно, чтобы он хоть чуть-чуть обнял ее, сделал, что угодно, но не так больно. Кузнецовой вечно не везет, поэтому прежде чем она уверяет себя, что это будет лишь поцелуй во благо спасения, Морозов отстраняется от нее. В его глазах горят звезды и похоть, а ее уже давно потухли. Радость в ее мире была гостем нечастым, потому Вика уже и забыла как это - радоваться. - Я хочу, чтобы ты ушел и оставил меня в покое, - по идее, фраза должна была прозвучать гордо, но вместо этого вышло что-то жалкое и едва понятное. Он понял, он должен был это понять, но Морозов вновь делает вид, что не понял ее, снимая бретельку ее топа с плеча. Кузнецова ощущает жар на своих щеках, к ужасу понимая, что покраснела. Нужно запретить ему, он слишком далеко зашел, так нельзя, это не по правилам. Он уже давно должен был остановиться, все должно быть по привычному сценарию и ни в крем случае его нельзя менять. - Я тебе противен? - он усмехается, когда она утвердительно кивает, и быстро проводит рукой по ее промежности. Его глаза светятся, а ей уже дурно от его близости, с ним нельзя находиться так близко, он должен был уже уйти, но в глазах его было пугающее чувство, которое заставляло Кузнецову судорожно сжаться. Сегодня он намерен дойти до конца и его никто не сможет остановить. - И именно поэтому ты вся уже мокрая. Вика судорожно сжимает его руку, пока копается в памяти их совместных моментов со Старковой и Морозовым, где оба говорили, что это хорошо, это приятно. Но ей не может быть приятно, только не с ним, ее должно тошнить от него, она должна презирать его, а все приятные чувства должны быть убиты. Ей нужно ответить ему, это единственный способ продолжать его отвлекать, но ей нечего сказать. Девушка делает очередную попытку оттолкнуть парня, и на этот раз у нее получается. Правда, даже порадоваться ей не удалось, она просто не успела, ибо Морозов резко опрокидывает ее, вжимая в постель. - Я обещал тебе, что больше не буду причинять боль, но это не значит, что я не должен тебя трогать, - Максим шепчет, осторожно поглаживая ее губы, припухшие от сегодняшних ударов и недавнего поцелуя, а Вика до боли закусывает их, пытаясь вырваться, спастись, сделать хоть что-то. Она обещала себе, что если Морозов захочет взять ее силой, то она просто не будет шевелиться, не дергаться, ничего, так все пройдет быстрее и не так болезненно, но сейчас это невозможно, это никогда бы не было возможно. Она понимала, что надежды нет, он сильнее ее, но все равно пыталась - сильные всегда должны бороться. - Я не сделаю тебе больно, тебе придется всего немного потерпеть, потому что я не желаю приносить тебе боль. Если ты будешь хорошей девочкой, Вика, то мне не придется привязывать тебя. Пальцы Морозов спускают топ еще ниже, полностью открывая грудь девушки. Небольшую, но красивую и упругую с по детски розовыми сосками. Кузнецова уже готова провалиться сквозь землю от смущения и страха, слезы сдерживать совсем трудно, но она даже не пытается. Хватит быть сильной, он все равно сломает ее, у него не бывает проигрышей, для него это что-то аморальное и мерзкое, что-то чего у него никогда не будет. Максима учили выигрывать, унижать и ненавидеть, но вот только ее ненавидеть он не может. Почти. Ему бывает почти жалко ее, ему иногда почти не хочется унижать ее или делать ей больно, но она вечно пытается вывести его из себя. Это не правильно - бить ее, но это ведь она виновата, это ведь она издевается над ним и всем должно быть понятно, что она заслужила. Она ведь такая же шлюха, как и все предыдущие, только более желанная и более дорогая. Он добивался ее слишком долго, чтобы отдать кому-то, она должна принадлежать только ему и ее никто, кроме него, не смеет целовать и даже смотреть. Уж лучше он убьет ее, чем отдаст другому. Тем более, ему будет слишком больно отпустить ее, а она настолько хочет ненавидеть его, что даже отвращение к себе выдумала. Вика ненавидела себя и каждый участок своего тела, а ему от этого было смешно, ей все равно не удаться возненавидеть его, это просто невозможно. Его любят все, его любят больше жизни и только его одного, и она тоже должна его полюбить. Она должна преданно заглядывать ему в глаза, слушаться каждого его слова и ноги целовать, и тогда он будет с ней нежным снова, а пока она только боль и заслужила. Ну, еще и отчаяние. Слезы из ее глаз кажутся чем-то странным, Кузнецова ведь вечно воображала из себя сильную, что сможет выдержать все, но в конце вечно начинала рыдать. И вся ее гордость, и вся ее сила, и все ее слабости были надуманными и не настоящими. Фальшивка Вика только с ним была настоящей, и он тоже. Во взаимной псевдо-ненависти быть настоящим гораздо проще. Он целует каждую слезинку, сгорая от нетерпения и в сотый раз напоминая себе, что насиловать ее ни в коем случае нельзя, она должна сама захотеть, но пугать ее никто не запрещает. Пускай поплачет, хоть немного сделает ему приятно. Он же заслужил, он имеет полное право забрать свое, но все еще терпит, и терпеть осталось совсем недолго. Потом Морозов заберет все, что так долго ждал и хотел, а она сломается, переступая через все свои принципы. Ему жалко ее, что ей никто не объяснил, что принципам не место в этом мире. Ее - уж точно. - Не надо, я не хочу! - Максим смеется, утыкаясь ей в шею, а Вика удивленно замирает, даже дышать забывая. С ним все всегда только так, неожиданно и пугающе, по другому с ней он просто не умеют. Девушки же совершенно никто и ничего не заслужили, а она тем более. Глупая девчонка, которой никто не удосужился объяснить правила жизни, и совсем не хочет им учится. Эта учеба дается ей слишком болезненно. - Не надо, Максим. Он вздрагивает, поднимая на нее взгляд, и довольно улыбается. По имени она его никогда не называла, что бы он не делал. А это значит, что еще один урок освоен. Она никто и звать ее никак, что бы ни пыталась ему доказать. Все, чего она добилась, его и совсем не важна, что она об этом не знает. Видеть ее улыбку - слишком приятно, чтобы отказать ей в чем либо. Ее немые просьбы всегда были обращены лишь к нему, это ведь его девочка. Она его собственность, он привязал ее к себе и они оба знают, что от ее тайного желания им некуда не деться. В нем будто что-то, наконец, взорвалось от ее умоляющего взгляда. Причинять ей боль приятно, но после уж слишком все зудит. И совесть, ее остатки, все еще шепчет, что она этого не заслуживает. И, на этот раз, запихать ее, куда подальше не получается. - Пожалуйста, - слезы все еще текут из ее глаз, а он неуверенно поправляет топик, немного отодвигаясь от нее. Ее губы, настолько желанные и сладкие, немного дрожат, так по детски и совсем не по взрослому. Его Вика все еще была маленьким ребенком, которому невозможно причинить боль, и он не сможет. Никогда. И неважно, что через час он об этом уже забудет. Под ним лежала совсем не та девушка, вызывающая в нем столько похоти и желания, а маленький, наивный ребенок, который совсем не понимает за что его не любят. И в ее глазах, с вечной невинностью и укором, он видел благодарность. Морозов нервно покачал головой, лихорадочно вытирая пальцем слезинку на ее щеке и вскакивая с девушки. Сейчас он больше не мог находится рядом с ней, ему нельзя казаться слабым при ней. Она должна его бояться, а не жалеть. Жалость только для слабых, только для нее. - Дура ты, Кузнецова. Поспи, мама завтра рано приезжает. - Морозов вылетает из комнаты, а Кузнецова судорожно дрожит, прижимая колени к животу. Завтра все повториться и на этот раз ее слезы не помогут, уже ничего не поможет.