Ни любви, ни тоски, ни жалости

Огонь немного колебался от легкого ветерка, гулявшего по комнате. Это уже изрядно раздражало, но, кажется, только Вику. Лишь бы быстрее все закончилось и можно было бы уйти, в обществе Максима даже дышать трудно без постоянного напоминания о том, что это жизненно-необходимо. От огня в глазах уже давно рябило, но больше смотреть было не куда. Не на свои же колени, где уже давно лежала рука Максима, которая была такой горячей, что ей казалось, что там обязательно должен остаться ожог. От отчаянной попытки казаться веселой и влюбленной ломило все внутри. Как можно казаться той, которую и прочувствовать нельзя? Мать самого ненавистного ей человека оказалась милой, изящной и со следами счастья в глазах. Она все спрашивала про то, как они познакомились и о прочей фигне, о которой правду нельзя рассказывать. Не расскажешь же, что он уже на первой встрече синяки оставить ей умудрился. И что все моменты с ним отнюдь не рай, и что дышать с ним еще учится нужно было. Мария, так звали мать Морозова, души в сыне не чаяла, и Кузнецова искренне недоумевала - а что бы изменилось, если бы она и рассказала бы правду? Ей все равно бы не поверили, ведь его все любят, а ее - ненавидят. И разве может всеобщий идеал девушек бить просто так? Они все этого заслуживают, а она тем более. Все дружно хотят побывать на ее месте, но почему-то подробностей, ни слышать, ни видеть не хотят, а синяки даже замазывать не нужно - делать вид, что верят, что она просто упала гораздо проще. И не важно, что так упасть не возможно. Каждый день рядом с ним всегда был пыткой, от которой никто никогда не спасет. Ее никто не хочет ни спасать, ни понимать. И даже лучшая подруга вечно затыкает, уверяя, что он идеальный мужчина. А Кузнецовой хочется, конечно, увидеть это, но для этого надо на него смотреть, а ей до истерики это жутко. С каждым взглядом ненависть к нему становилась все меньше, а сомнения в ее существование становились все чаще. Может, она его никогда и не ненавидела? Может, это все лишь сказки, выдумки? Но тогда ведь его любить нужно, ничего не чувствовать к нему невозможно. Страх не считается. Такие, как он, всегда своего добиваются и неважно сколько времени должно пройти и сколько жизней испортят. И ничего им за это не будет, сильным прощают все. Она всегда хотела его проучить, но даже возненавидеть всей душой так и не смогла. Стоило посмотреть его в глаза и сразу все мысли о нем куда-то исчезали. Находить для него оправдания было делом забавным, но совершенно бесполезным - жестокости нет оправдания. Но не мог же он быть таким с самого рождения, никто не рождается исчадием ада, и никто не может быть полностью злым. В нем должно было быть хоть что-то хорошее, но с каждым ударом сознание навязчиво смеялось его смехом и говорило его голосом. В нем все высохло. Но воскресить же можно, любовь же на все способна, но любовь ему не нужна. Ни ее, ни любой другой девчонки. Любить его кажется чем-то невозможным, ненужным и слишком трудным. И Вика сильно сомневалась в том, что это умеет. Она вроде как любила мать, но эта любовь была слишком обязательной и привычной, а не чем-то искренним, любовь звучит лучше, чем благодарность. Она вроде как любила Дашу, но эта любовь была неправильной, отчаянной и покорной. И на ненависть с каждым днем это было похоже все больше, каждый момент находиться рядом с ней был пыткой, ведь терпеть все, что она говорит, трудно, но перебить ее не получится, любовь звучит лучше, чем привычка. И любить сначала себя нужно научить, а потом уже его, но даже ей это было не нужно. Ненависть, хоть и придуманная, никогда не пройдет, а любовь исчезает слишком быстро, чтобы к ней привыкнуть. И три года - это уже поздно. Но ее костер из страха уже перестал его веселить, и каждый день превратился в ожидание нового чувства. Иначе кто ее научит презирать жизнь? Даша называла подругу пессимисткой, а Вика не считала, что это плохо. Оптимисты слишком счастливы, чтобы жить, они вечно ищут все положительные стороны и от их улыбок, которые как будто пришиты к лицам, тошнит. Лицемеры, в мире нельзя быть счастливыми. И улыбаться тоже плохо. Кузнецова тряхнула головой, щипая себя за руку, пока рука Максима поднималась все выше и выше. Выводить его из себя никак нельзя, у нее итак теперь все время тело ломит, а лицо горит. Ему совсем никто не помешает сделать ей больно, к боли тоже привыкнуть можно, но нельзя же его вечно выводить из себя. Однажды он так сорвется, что и последнее заберет - жизнь. Отдать ее она готова, но смерть будет слишком болезненной, а в ад еще попасть нужно. К тому же, ей было до безумия страшно, что когда-нибудь он и там ее найдет, и ей уже не удаться ломаться. Желания убивать нужно. На новый год она все еще пишет письма деду Морозу, где просит подарить ей смерть. Ей всегда хотелось хотя бы разглядеть Морозова, но ей никогда это не удавалось. Смотреть на него слишком страшно, а тайные желания нужно убрать куда подальше и отправить телеграммой. Ему, лет так через десять. Когда уже смыслом жизни для него тоже станет смерть. Девушка вздрогнула от звонка телефона Морозова, прежде чем он резко отдернул руку. Эта мелодия ужасно ей не нравилась, от нее вечно болела голова, он знал об этом, но менять и не собирался. Раздражать ее слишком приятно, чтобы себе в этом отказывать. - Это важный звонок, поэтому никак не могу остаться с вами. Но не скучайте, я скоро вернусь, - он привстал, поцеловал девушку в щеку и направился к двери. - О, чуть не забыл, мне же надо еще маме твоей перезвонить, милая, сейчас этим и займусь. - Мария удивленно посмотрела на вновь вздрогнувшую Вику, бросающую испуганный взгляд на парня, прежде чем тот скрылся за дверью. Актрисой Вика оказалась ужасной и все ее чувства - страх, ненависть и отчаяние - виделись ярче всего на свете и скрыть их было невозможно. Молчание обе не любили. Это слишком неуютно, слишком грязно и слишком жутко, если можно присутствие Максима назвать уютным. Кузнецовой было всегда смешно от одной мысли об этом, но каждое его присутствие уже стало родным, долгожданным и слишком уютным. Страх, ненависть и отчаяние заменили скатерть, цветы и чай. Страх, ненависть и отчаяние заменили жизнь. И спрятать свои чувства в молчание - невозможно, они слишком хотят вырваться из души, чтобы их спрятать. - Вика, с вами все в порядке? -Ничего не в порядке, скажи ей об этом. Но страх за мать был сильнее и остатков гордости, и всего на свете. Нельзя ничего говорить, Максим же так сказал, а перечить ему равносильно самоубийству. От наказания до следующего еще ведь дожить надо, если он позволит. И с каждым разом вместо того, чтобы притупиться и стать очередной привычкой, они становятся лишь еще ненавистней. - Вы почти ничего не съели. - Я... я просто не голодна, но все в порядке, - улыбка вышла какой-то не искренней, натянутой и жалкой, но это удовлетворило всех. По крайней мере, нужно на это надеяться, единственное, что ей остается - это надеется, но надеяться дело слишком сложное, а она и так уже устала. Надежды нет и никогда не было. Спасение ей и не светит, пока он не добьется своего и она ему не надоест, но унижать ее ему никогда не надоест, для него это самое лучшее удовольствие из всех и от этого уже тошно. Сопротивляться миру ее никто никогда не учил и теперь учиться этому слишком сложно и невозможно. Слишком поздно начинать бороться и слишком поздно начинать жить. Мария кивает головой, печально улыбаясь, и Вика в очередной раз убеждается, что провести никого из Морозовых ей никогда не удаться. Они слишком вжились в мир лжи, фальши и полного безразличия, чтобы не заметить неискренность. И, видимо, это то единственное, что их объединяет. Максим почти не был похож на мать, от нее ему достались лишь темные волосы и взгляд, пробирающий до костей, и вытерпеть его было невозможно. От него было физически больно и ей всегда казалось, что если бы они умели сжигать до тла взглядом, то от нее бы уже давно осталась лишь кучка пепла на полу. - Он вас бьет? - этот вопрос прозвучал так буднично, а ответа на него никто и не требовал. Она все видела – и страх, после каждого взгляда на сына, и дрожь, когда он прикасался к Вике, и ее немая просьба о помощи в таких же зеленых глазах. Мария видела в ней себя, и все те жуткие воспоминания воскресали вновь. Тот же страх, не дающий нормально дышать, та же скованность из-за боязни сделать что-нибудь не так и заслужить очередной удар, но только той любви, которая заставляла все прощать, в глазах девушки не было. От ее голоса Вика вздрагивает вновь, совершенно забывая, что нужно продолжать играть счастливую и влюбленную дурочку, но его угрозы отчаянно напоминают о том, что нужно продолжать врать, если она все еще хочет, чтобы с мамой все было в порядке. У Максима же нет никаких преград, ни эмоциональных, ни физических. Для него убийство любого человека это что-то будничное, обычное и само собой разумеющиеся. Собственно, сам же он руки марать не хочет, приказ отдать гораздо легче, но хоть что-то из души и совести должно же было в нем остаться. Нет абсолютного зла, в каждом есть и свои пороки, и своя доброта, но он всегда казался ей слишком "черным", без чувств и без эмоций. Даже бил он ее слишком спокойно, без лишних криков и угроз. От этого вечного спокойствия, ненастоящей улыбки и редких криков, у нее всегда появлялись мурашки на коже. - Вика, ты... ты можешь мне рассказать. Я не расскажу сыну, обещаю, - неуверенного взгляда на Морозову хватает, чтобы понять, что рассказывать ни в коем случае нельзя. Она все ему расскажет, она не сдержит своего обещания молчать. Все всегда что-то обещали ей, но никто никогда даже не пытался исполнить. Ее обещали любить всю жизнь, она доверчиво верила, но не проходила и месяца, как обещающие уже клялись другим. Ей обещали вечную дружбу, но, стоило ей сделать что-нибудь не так, друзья вступали в ряды ее ненавистников и о клятвах забывали так легко. И даже Максим, весь такой грозной и жуткий, не сдержал ничего, что обещал. Год назад он обещал больше не бить ее, год назад он обещал перестать приставать к ней, но в тот же вечер все свои обещания забыл, как будто их никогда и не было. Хотя, может, она все просто придумала? - С чего вы это взяли? Максим никогда не поднимал на меня руку! - она ей не верит, и отчаяние вновь спешит напомнить о себе. Нужно сделать хоть что-то, нужно убедить ее, что у них идеальные отношения и все с ними в порядке, но для этого нужно сначала саму себя в этом убедить, а как это сделать, если от боли во всем теле свихнуться можно? Ей кажется, что во вчерашнем порыве страсти он ей руку вывихнул, но сказать ему об этом значит лишь все испортить. Он должен уже был забыть об этом, а так она лишь напомнит и ведь на этот раз уже ничего ее не сможет спасти. А боль и потерпеть можно, пора начинать привыкать. Это кажется совсем не сложным, но с кем угодно, лишь бы не с ним. Любые пытки раем кажутся, от них хотя бы знаешь, что ожидать нужно, а вот с ним все так неожиданно, странно и дико. И привыкнуть к этому невозможно, как бы она не пыталась. Каждый раз она все еще удивляется его ударами, каждый раз она все еще верит, что в нем есть нечто хорошее и каждый раз, как первый, она пропадает в его необычайно красивых глазах. Она, вроде как, знает, что по всем правилам должна его люто ненавидеть, и она делает это, но стоит ему вновь оказаться рядом с ней, то все убеждения, клятвы и истерике пропадают в небытие, ведь столь красивый мужчина никак не может быть монстром. Но она все еще верит, что ненавидит его. Она никогда не была популярной для парней, и то, что он, избалованный и самовлюбленный, мог обратить на нее внимание ей даже льстило какое-то время. Столь короткое, что она даже не уверена, что это было. Но вместо романтики и светлых чувств он ей подарил лишь ужас и вечный страх, постоянно накрывающий с головой, но Вика все еще верила, что его интерес к ней пройдет быстро, ведь такие, как он, никогда долго не задерживаются на одной, а тем более, столь обычной и не заметной, но вместо того, чтобы утихнуть его интерес к ней возрастал с каждым днем, и терпеть его (читать "липкий страх") было невозможно каждый день. Самым противным было то, что ее к нему тянуло, но признаваться даже самой себе в этом совершенно не хотелось. - Максим очень... трудный человек, но он не монстр, не изверг, и он..., - женщина замялась, заметив насмешливый и совершенно не верующий взгляд девушки, которая судорожно теребила низ своего слишком короткого платья. Ее движенья были скованными, медленными и не уверенными, но Максиму все это нравилось. - Я знаю, что ты мне не веришь, но он очень добрый и чуткий мальчик... был когда-то. В отличие от его отца, Петр был очень жестоким человеком, но это никогда не мешало мне его любить. Я знаю, что это никак не оправдывает сына, но ты должна меня выслушать. Совершенно бесполезно придумывать ему оправдания, всей его жестокости, но она так любила делать это. Искать в нем хорошее, но как можно было найти то, чего не было? Как бы она не заглядывала в его глаза, пытаясь прочитать там нечто сокровенное, но в них читалась лишь похоть. От этого совершенно мутило в своих собственных глазах, но все попытки перевести взгляд на что угодно заканчивались провалом, потому что это было сделать невозможно. Он весь был для нее загадкой, тайной, что невозможно раскрыть, но чернота в нем никого не хотела впускать в его душу, которая вряд ли еще осталась. Все высохло, помнишь? Находить ему оправдание было делом забавным, и не важно, что совершенно бесполезным. - Я... я вышла замуж за Петра слишком рано, но никогда об этом не пожалела, никогда. Я любила и до сих пор люблю его всей душой, и, как бы там не было это неприятно, но даже любовь к Максиму тихла по сравнению с любовью к мужу. Ради него я была готова сделать что угодно, простить, что угодно, и мне приходилось делать это все время, - она замялась, не зная как продолжить, и невольно подмечая, что Вика перестала теребить свое платье, и теперь лишь нервно кусала губу, как будто это могло все исправить. Мария сомневалась, что она ее слушала, но продолжать было необходимо. - Петя был очень вспыльчивым, и поэтому каждый раз, когда он поднимал на меня руку, я считала это оправданием, но единственным оправданием ему была моя любовь. Максим был самым желанным ребенком на свете, и он рос очень избалованным. Петр так его любил, когда он был с Максимом, он казался самым добрым человеком на земле, и наблюдать за ними было сплошным удовольствием. Вика тяжело выдохнула, борясь с желанием прервать женщину и с радостью, осознавая, что та решила, что Кузнецова его любит. Пускай думает, что захочет, но таких, как он, любить катастрофически сложно. Он же даже взглядом своим душит, и прощать ему надо так много, что пересчитать невозможно. Он жестокий, он самовлюбленный, он бесчувственный, и в нем нет совершенно ничего хорошего. Она пыталась найти, правда, и она все еще это делает, но это совершенно бесполезно. Все хорошее, что в нем было, он продал Дьяволу, и ей совершенно не интересно "Зачем?" Тот, кстати, намного добрее Морозова, который как будто впитал в себя все существующие пороки, и этим всем он притягивает к себе всех, кроме нее. - Петя умер семь лет назад, и после этого изменилось все. Мне совершенно не хотелось жить, потому что без него это уже даже жизнью назвать нельзя было, так, выживание, не больше, и я бы умерла, не будь Максик так похож на него. Всем, теперь - даже жестокостью. Он больше совсем не напоминал моего сына, стал жестоким, нервным и совершенной копией своего отца. Его смерть сломала нас обоих, и теперь это сплошной ад. Сын так и не пережил его смерть, мне кажется, это его сломало, но за этим жестоким человеком все еще есть душа. Ты смотрела в его глаза? Мне кажется, что там болота, океаны, все, что может затянуть в себя, и где-то там глубоко все еще есть его душа, найди ее, Вика, она все еще жива, в нем все еще есть что-то хорошее. - Я правда не понимаю зачем Вы мне все это говорите, у нас с Максимом все отлично, и... - девушка замялась, пытаясь успокоиться и проговорить самые мерзкие слова в его жизни. Нужно было только собраться, она справится, она сильная, и, тем более, в последнее время "жить" стало означать "лгать". Это совсем не сложно соврать, но ни ему, ни его матери - это было невозможным. Лгать им было все равно, что вешаться, они все равно разоблачили, и наказание казалось самой жестокой пыткой. Он бил ее руками/ногами/ремнем, но никогда не переступал интимную черту, как будто все же надеялся, что интерес к ней у него пропадет, и она подарит себя только мужу. Каждый раз он мысленно жалел ее, и каждый раз она молча его благодарила. Но вчера он эту черту перешел, и теперь его уже ничего не сможет остановить. Он сделал предпоследний шаг, к которому так долго шел, а он терпеть не может бросать дело незаконченным. Но теперь у нее вновь появилась надежда, что после нескольких пыток-изнасилований он все разрешит ей уйти, и ради этого она готова сделать все, что он захочет, - и м-мы любим друг друга. Смех Марии эхом разносится по комнате, от чего Вика вздрагивает и до боли сжимает свои кулаки, так, что ногти впиваются в белоснежную кожу. Больно, больно, больно - ей всегда так больно и сразу от всего, боль помогает выжить, но жалеть себя совсем не хочется. Ей кажется, что стоит ей только подумать о том, что ее жизнь такая ужасная, Морозов такой пугающий, а денег так мало, что она все же сломается, зарыдает и не сможет остановиться. Выплакивать все свои обиды, все свои разочарование ей придется долго, и с этим она никогда не справится. Лучше просто задохнутся в слезах, которые его заводят еще больше. Ее слезы - самое лучшее удовольствие от него, и он готов отдать весь мир ради этих слез. Конечно, будь она хотя бы чуточку сильнее, то больше бы не плакала при нем, но в том то и дело, что ее даже просто "слабой" не назовешь. Да и как же сдерживаться, если он знает все ее больные места? Весь такой безупречный, идеальный Максим, должно быть, ей бы обязательно понравился, но даже в первую встречу в его зеленые глаза смотреть совсем не хотелось, в них виделся весь Ад, и вся боль в них была сводящей с ума. Должно быть, будь они в другой истории, то обязательно бы были уже вместе, и без всяких проблем, забот, переживаний и боли. Они были бы счастливы, но "счастливы" уж точно ни для них. Должно быть, не окажись он настолько жестоким, то она бы влюбилась в него без памяти, но в том-то и дело, что все эти "должны быть" так ими и остались, и никогда не превратятся в "сейчас". Да и к тому же ей вовсе бы не хотелось в него влюбляться, любовь уходит так быстро, а эта ненависть настолько сильная, что окончательно лишает всех сил, и ее она бы не променяла ни на какие "должны быть". - Мне вовсе не хочется, чтобы ты терпела все это, ты не обязана. Я не знаю зачем ты мне врешь, если тебе хочется, ври мне, что он тебя не бьет, но я вовсе не слепая, чтобы ни заметить, что между вами ненависти и похоти гораздо больше, чем чего либо еще. А что такое любить, вы, кажется, и вовсе не знаете, - она укоризненно качает головой, и ее улыбка, так сильно напоминающая его, кажется самым худшим наказанием на земле. Она все поняла, она все узнала и теперь обязательно расскажет ему это. Нужно сделать хоть что-нибудь, убедить ее в обратном, что угодно, но что именно она вовсе не знает. Чтобы она не говорила, Марию в этом не убедишь, что бы она не сделала после, наедине с ним, он все равно убьет самого дорогого человека в ее жизни. Ничего больше не поменяет его решений, а тем более, ее мольбы. Ей кажется, что влюбись она в него, то он бы и себе больно делал, лишь бы наслаждаться болью в ее глазах. Таких же зеленых, как его собственные. - Чтобы он мне не сделал, сколько бы боли он мне не причинил, я никогда не перестану любить его, и неважно, что вам там показалось, - возможно, это звучит грубо, резко и вовсе не почтительно, но, она надеется, достаточно убедительно. Зато Мария должна поверить, что между ними есть любовь, что между ними все отлично и что они счастливы. Пускай думает все, что захочет про нее, пускай ненавидит ее или презирает, неважно, главное, чтобы она верила в их отношения и ничего ему не сказала.

***

Покусанные ногти совсем не подходили к ее рукам, дрожащим в данный момент. Он должен был прийти уже пять минут назад, но его все еще нет. Каждая клеточка болела от напряжения и ожидала момента отдохнуть хотя бы немного, но ложиться в постель без него он запретил, а злить его, по крайней мере, сейчас, вовсе не хочется. Возможно, он забыл об этом и не придет, но ей вовсе не хотелось этого - она же и заснуть не может, не зная, что будет с утра. Его мать могла рассказать ему все, могла промолчать, но какова будет его реакция Вика вовсе не знала. Он же вечно такой неожиданный, необычный и дерзкий, что почти сводит ее с ума. Собственно, порой ей кажется, что он уже сделал это. Не сойти с ума рядом с ним просто невозможно, но, даже если она не хотела самой себе в этом признаваться, но она научилась скучать по нему. Он все еще ей противен, она все еще ненавидит его, ее все еще тошнит от его, но это все происходит тогда, когда его нет рядом с ней, тогда, когда ей никто не запрещает думать и чувствовать. Но с ним это все до безумия сложно, мысли путаются, сердце замирает, и понять, что же она к нему чувствует на самом деле достаточно сложно. Конечно, она надеется, что лишь ненависть, но ее надежды так редко сбываются, что уж лучше совсем не надеяться. Периодически она представляет, что его никогда не было в ее жизни, представляет другую жизнь, где есть много подруг, любящий парень, но вся та жизнь кажется скучной, нелепой и пустой без него. Без страха, без сильных эмоций и без постоянного ожидания боли. Это смешно, глупо и вовсе не то, о чем должна мечтать любая девушка, но ей все мешают разобраться в себе. Даша и мама в голос твердят о том, что он - самое лучшее, что она когда-либо встретит (обнадеживающе, правда?), Максим утверждает, что он ее самый худший кошмар, что гораздо больше похоже на правду, а все это смешивается в одну кучу нервов и эмоций. К тому же, у нее вечно болит голова, и все их голоса и убеждения звучат, как будто издалека, и ей кажется, что это и есть сумасшествие. Его глаза, его смех и его голос - эйфория, но только не в лучшую свою сторону. Она не была красивой, по крайней мере, она так думала, и у нее никогда не было никого, кто бы ее разуверил в этом. Вся ее жизнь была сравнением, и эти сравнения никогда не были в ее пользу. Мама говорила, что самовлюбленность ужасно плохая вещь, когда дело касалось родной дочери, и нет ничего плохого в том, чтобы быть хуже остальных. По крайней мере, ты не выделяешься, но все эти слова куда-то испарялись, когда Даша приходила к ним, и вся ее самовлюбленность, гордость и прочие качества оказывались самыми лучшими и якобы украдкой, мать говорила подруге, что она всегда мечтала о такой дочери, а не той, что ей досталась. Ну, нельзя обижаться на правду. Даша красавица и все, кого она когда-либо знала, без памяти влюблялись в нее, и никто не обращал внимания на Вику. Возможно, она не была настолько уродливой, как ей казалось, но все что в ней было хорошего, казалось, меркло перед красотой Даши, и они обе были в полнейшем шоке, когда Морозов, чьи девушки никогда не были хуже уровня Старковой, вдруг выбрал не ее. Это казалось смешной шуткой, кошмаром, чем угодно, но только не правдой. Никто не мог поверить в то, что вместо такой яркой девушки он предпочел едва заметную ее подругу, но это все было таким приятным, пока она не стала узнавать его ближе. Рядом с ним, она не казалась себе такой уж уродливой, хотя все должно было быть как-то наоборот, но Максим смеялся над всеми ее сомнениями и вполне искренно говорил, что ее подруга - надоедливая шлюха, что никак не может привлечь его. Вика вяло отрицала это, боясь даже самой себе признаться, что ей приятны эти слова.|Теперь это звучит немного иронично, ведь сейчас ему нравятся лишь такие.| Дашу же ничего не смущало, когда так говорили про Кузнецову, а всему бывает расплата. Еще он любил перечислять все, что ему нравится в Вике, и не смотря на то, что она боялась его, ей нравилось это слушать. Оказывается, у нее красивые глаза, столь похожие на его собственные, милая улыбка, хотя улыбаться она и не любила, и звонкий смех, который очень заразительный. Она краснела, а он улыбался, говоря ей, что ее невинный румянец - лучший на свете. Тогда все казалось таким милым, лучшим и естественным, и не смотря на все синяки, что он ей оставлял каждый день, она все еще верила, что у них все отлично. Все было так, как она мечтала, и легкий его недостаток в виде жестокости она была готова ему прощать и на все закрывать глаза, он же закрыл на ее внешность, но все это теперь казалось таким далеким и невероятным, что она сильно сомневалась, что сама себе это не выдумала. Потому что теперь он не говорит ей приятные и милые вещи, потому что теперь он больше не смотрит на нее так, как смотрел раньше и потому что теперь ее слезы ему нравятся гораздо больше, чем ее улыбка. Конечно, она пытается забыть все то, что было раньше, что раньше с ним было хорошо, но ей удается это плохо потому, что теперь ей все чаще кажется, что раньше он вел себя так же, просто ей не хотелось верить в это. Его шаги трудно перепутать с чужими, поэтому у нее даже нет никаких сомнений, что в комнату зашел именно он. Собственно, кроме него в последние три дня она никого толком и не видела, кроме тех охранников, пары милых служанок, которые помогали ей переодеваться к ужину, и его матери. Его дыхание казалось слишком громким в тишине, что пугала ее до чертиков. Пускай он лучше кричит на нее, бьет, заставляет ее кричать, но не молчит, тишина гораздо хуже, ведь в ней таиться ее безумие. Когда они вдвоем молчат, то ей все труднее становится сдерживать свои слезы, свои страхи и свою невероятную симпатию к нему, которою она щипцами горячими из себя вырывать готова. Что угодно лучше этой больной потерянности, когда его глаза самые родные и любимые. Она сама себе отказывается признаваться в этом, потому что она нормальная, а не сумасшедшая, потому что нормальному человеку не могут нравится те, кто причинил ему столько и моральной, и физической боли, потому что это не нормально. Правда, порой ей кажется, что сойти с ума она все же успела, иначе как объяснить то, что ее тянет к нему? Ведь он - зло, он приносит с собой только боль и разочарование, а значит ее тянет и к этому. Он выключает свет, от чего она снова вздрагивает, надеясь, что он не заметил этого. Он и так слишком много знает о ней, даже больше, чем она сама. По идее это великолепно и хорошо, но не с ним и не сейчас. - Иди сюда, Вика, - от его голоса мурашки по всему телу, и сейчас она уже готова отказаться от своих слов про то, что его голос лучше, чем тишина. По крайней мере, когда он молчит ей не приходится вздрагивать. Он осторожно тянет ее за руку, заставляя встать и посмотреть на себя, а ей этого вовсе не хочется. И не потому что он такой красивый, что запросто стирает все ее эмоции, и не потому что ей не хочется этого, и, конечно, не потому что из-за вина ей хочется поцеловать его, а из-за того, что из-за вчерашнего все светлое, что у нее было к нему, могло исчезнуть. - Сегодня явно твой день, она... поверила тебе, - ей становится совсем трудно дышать, когда он прижимает ее к себе слишком крепко, чтобы вздохнуть. Ну, по крайней мере, ей кажется это действительно стоящей причиной, а не то, что ей снова холодно, а он снова может согреть ее. И пускай все вчерашнее повторится, неважно. Алкоголь оказался таким же волнующим, сладким и горьким одновременно, как и Максим. Ноги ужасно болят от каблуков, которые она не привыкла носить, и, вероятно, если бы не он, то она бы уже трижды упала. Еще одна отмазка совершенно не помогает здравому смыслу, - ты очень... красивая, ты знаешь это? - он осторожно проводит рукой по ее густым волосам, а после и по спине, наслаждаясь и ей, и тем, что она, наконец, больше не сопротивляется. Кто же знал, что всего два стакана вина настолько снесут ей крышу? Прямо как ему, когда он видит ее в очередной раз. Она отрицательно качает головой и легкая улыбка на ее губах доказывает это. Максим улыбается в ответ, прежде чем замирает, когда ее рука осторожно проводит по его щеке. На самом деле, когда они только познакомились она смутила его со своим целым набором комплексов, а большинство из них были выдуманными и явно не ей. Сколько бы комплиментов он ей не говорил, она лишь отрицала это, ставя себя в сравнение со своей подругой, и даже слушать не хотела, что в каждом этом сравнение для него выиграла она, а не Даша. Казалось, что даже выиграй бы она какой-нибудь конкурс красоты, то все равно не будет верить ни одному комплименту в свой адрес, а подружка в ее глазах так и останется королевой. Он отказывался это понимать, пока не узнал ближе и Дашу, и маму Вики. Первая все время заставляла делать то, что хочет только она, и неважно хочет ли этого Кузнецова или нет, а второй было совершенно без разницы на дочь. Он понял это почти в самом начале знакомства, когда, не смотря на синяки, появляющиеся на теле дочери после каждой их встречи, она все же заставила ее идти на свидание с ним. И в тот момент больше всего ему хотелось успокоить ее, потому что все это ему было знакомо, но сделать это так и не посмел. Пускай уж лучше считает его монстром, чем человеком. - Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо желал, - она немного вздрагивает, снова качая головой, прежде чем он осторожно целует ее шею, ожидая, что сейчас, прямо сейчас, она оттолкнет его, как это было раньше, ведь сейчас она только его|и неважно, что пьяная| и ему вовсе не хочется рушить этот момент. Но она лишь впивается пальцами в его плечи, закрывает глаза и тихо стонет. Конечно, завтра |она и он совсем потерялись во времени, может, уже и полночь| она будет ненавидеть себя за это, боясь посмотреть ему в глаза, стесняясь своей слабости. Конечно, завтра он будет смеяться над этим, но сейчас все это неважно. - Ты... ты все еще хочешь меня? - она судорожно дрожит, осторожно расстегивая верхнюю пуговицу его рубашки, и явно не хотя ответа. Какая, на самом деле, разница, когда это произойдет - через две недели, когда она будет полностью сломанной и разбитой, чувствуя каждой клеточкой боль, или сегодня, когда она все еще жива и пьяна настолько, что вряд ли что-то, кроме удовольствия, сможет почувствовать. Неважно, что завтра она и будет сломана, неважно, что завтра вся непрочуственная заиграет всеми красками, это все совершенно не важно, зато она быстрее прервет свои мучения. Пускай он думает, что она до бескрайности пьяна, хотя это не так и далеко от искренности, главное успеть до утра. - Тебя нельзя не хотеть, но не сейчас, - он осторожно убирает ее руки со своей груди, а она разочарованно стонет, прежде чем он снова качает головой. Сейчас он думает лишь о том, что ее нужно быстрее уложить в кровать и заснуть самому, иначе он все равно сорвется, а она этого недостойна. Все должно быть не грязно под влияниям алкоголя. Он подхватывает ее на руки на несколько секунд, а после опускает ее на кровать. Она закрывает глаза, и он снова думает, что она самая красивая, и неважно, что думает она или все вокруг. - С тобой можно только по любви, и даже не надейся, что без твоей любви у нас хоть что-то выйдет.