Дождь

Шум дождя за окном. Обволакивающий, вгоняющий в сон. Запах влаги и мокрой листвы врывается в распахнутое настежь окно вместе с порывами чуть прохладного ветра. На столе пока ещё почти полная бутылка виски, пачка сигарет и ворох бумаги. Здесь место нашли и чертежи, и зарисовки, и записи, и потрёпанный тёмный дневник, кожаную обложку которого сжимает сейчас Джон МакТавиш. Карандаш замер в руке — больше нечего писать пока что. А мысли всё лезут в голову. Завтра ждёт важная операция, очень важная. Достать Макарова будет нелегко, что-то внутри подсказывает, что будет совсем нелегко. Злясь на собственные мысли, Соуп резкими, порывистыми движениями откручивает крышечку бутылки и с неким остервенением прикладывается к ней губами. Виски обжёг горло, а внутри теперь уже разлилось более приятное тепло, постепенно гасящее дурные предчувствия. И вот в дневнике появляется новая заметка; по желтоватой линованной бумаге скрипит карандаш. Ещё глоток. Дождь нарастает, почти оглушительно падает с неба вода, но Соупу это даже нравится. Интересно, что делают сейчас остальные? Гоуст обещал научить играть Роуча в покер. Хотел бы Джон посмотреть это представление — Райли тот ещё затейник. А дождь шумит так успокаивающе… За этим МакТавиш не слышит, как дверь комнаты приоткрывается: кто-то входит. — Чем занимаетесь, сэр? — доносится чуть приглушённый балаклавой голос. Ну конечно, кто бы ещё это мог быть. И тем не менее МакТавиш вздрагивает от неожиданности, недовольно покосившись на незваного гостя. — Чего тебе, Гоуст? — ворчливо отзывается Соуп, резко захлопывая дневник и небрежно отбрасывая его в бардак на столе. — Ничего особенного. Захотелось увидеть, чем занят наш капитан, пока все остальные предаются праздности и веселью, — хмыкнул Саймон, скрестив руки на груди. Сквозь тёмные очки видно, как хитро блестят глаза снайпера, будто задумал какую-нибудь шалость. — Кажется, я помешал вашему милому занятию? Подобное замечание явно относилось к личному дневнику, который минутой ранее покоился на руках МакТавиша. И вот на Гоуста обрушился убийственный взгляд капитана, который мало кто мог выдержать. — Чёрт тебя дери, Райли, ты совсем не британец, — фыркнул только Соуп, не поддаваясь на провокации со стороны лейтенанта, чему тот явно огорчился. — А, по-вашему, я должен чинно сидеть за столом, попивая послеполуденный чай? — ехидно поинтересовался Саймон в ответ, отметив про себя, что капитан почему-то не в настроении ругаться, хотя обычно снайпер уже получал крепкий подзатыльник. В лучшем случае. Джон небрежно махнул рукой, вновь приложившись к горлышку и сделав несколько глотков. После вопросительного взгляда, адресованного лейтенанту, бутылка перекочевала в руки Гоуста. — Странный вы сегодня, капитан: на провокации не поддаётесь, а теперь ещё и виски угощаете, — в голосе Саймона почему-то уже не слышится недавней едкости, теперь Райли внимательно изучал Соупа, тем не менее приподнимая край балаклавы и повторяя недавние манипуляции МакТавиша с бутылкой. — Уверен, что вы справитесь? — этот вопрос выводит Гоуста из задумчивости. — Думаю, стрелять мы ещё не разучились, — как-то невесело усмехается Саймон, а внутри что-то сжимается от нехорошего предчувствия. — Роуч отличный солдат. Справимся, — снайпер не верит в эти слова, но упорно убеждает себя в их истинности. — А вы что, беспокоитесь, капитан? — Иди к чёрту со своими остротами, я серьёзно, — обрывает МакТавиш, потянувшись за пачкой сигарет. Подцепив одну зубами, Джон порывистым движением чиркает спичкой и закуривает. — Будешь? — Нет, спасибо, — Райли чуть качает головой и усаживается на стул лицом к спинке, опустив на неё локти. Гоуст понимает, что ситуация упирается в разговор. Возможно, даже по душам. Он не слишком такие любил, предпочитая укрыть за костлявой усмешкой маски все страхи, мысли и чувства. Для ребят он просто Гоуст — всегда метко поражающий цель, прикрывающий спину в нужный момент; в мирное время - душа компании. Но не для всех он такой, каковым хочет казаться. И Джон МакТавиш один из тех, кто знает истинное лицо снайпера. В обоих смыслах. Конечно, исповедоваться Саймон не собирался, но сейчас всё располагало к разговору. А о чём, собственно, говорить? Не важно. Сейчас имеет значение лишь эта комната, капитан, сидящий напротив, да шум дождя, гремящего за окном. — Что-то внутри подсказывает, что наша операция накроется, — как-то отстранёно говорит Гоуст. — Но предчувствие вряд ли будет достойной отговоркой, не правда ли? — Макаров скользкий ублюдок, с ним надо быть настороже, — Соуп и сам не знает, зачем озвучивает эти очевидные вещи. Бывает так, что всё располагает к серьёзной беседе, в которой обычно изливают душу, особенно, после стакана-другого. Но в такие моменты также бывает, что все мысли испаряются, но хочется сказать хоть что-то. — Как думаешь, — внезапно говорит Саймон. — Что будет, после смерти? По голосу снайпера Джон понимает, что этот вопрос волнует лейтенанта достаточно давно. И это капитану не нравится. — А мне почём знать, — пожимает плечами Соуп, чуть кашлянув от горечи табачного дыма. - Но, думаю, места люкс в раю нам точно не светят. Не самая приятная перспектива; чёрта с два я в следующей жизни буду солдатом. — Шутка? — усмехается Райли. — Обычно это моя работа. И сослуживцы по-доброму посмеиваются.

***

Несколько дней спустя Джон стоит на могиле Райли, глядя в то же самое небо. Лишь только теперь оно безобразно чистое и ни облачка на нём не видно. Говорят, когда идёт дождь, это скорбит сама природа. Видимо, смерть двух членов ОТГ-141 не слишком её опечалила. Рядом с МакТавишем, в сочной зелёной траве, лежит та самая полупустая бутылка виски. К горлу подкатил мерзкий комок, в глазах защипало. «Это от выпитого», — думает Соуп, крепко сжимая зубы и опускаясь на траву. Могилы Саймона и Гари расположены совсем рядом, под слоем свежей земли два пустых гроба. Лёгкий ветер слабо гладит погребальные венки и кончики трав, едва ощутимо ерошит волосы капитана. Он потерял отличных бойцов. Верных товарищей. Добрых друзей. А в памяти настойчиво появляется лицо Гоуста, снявшего в тот день свою маску, и его слова, обращённые куда-то в пустоту: «Знаешь, я боюсь умирать…» И мир, потонувший затем в шуме дождя.