MORGENSTERN / solus deus judex meus est

Крис заходит в палату и подходит к единственной занятой койке. Он проверяет напор капельницы и прижимает пальцы к слабому пульсу, прослеживая путь синих вен до предплечья. За его спиной раздается щелчок открываемой двери, и он заранее знает, кому ещё есть дело до этого пациента. – Как он? – спрашивает Чонин, приваливаясь плечом к косяку, не спеша подходить ближе. – Спит, – сухо отвечает китаец, опуская ладонь на теплый лоб Сэхуна. – Ты знаешь, что я не это имею в виду, – Чонин отталкивается от стены и скрещивает на груди руки. Крис трактует этот жест как – волнение. – Твои ребята успели вовремя, его не успели изнасиловать, – врач поворачивается лицом к заключенному, который вечно доставляет ему массу проблем. Чонин задумчиво кивает и снова переводит взгляд на безмятежно спящего Сэхуна. – Тогда почему он не просыпается? – Это защитная реакция организма. Он просто отключился в самый подходящий момент, чтобы потом ничего не помнить, – поясняет тот с улыбкой, – Довольно редкое явление у заключенных вашего уровня. – Могу я остаться с ним? – глухо спрашивает Чонин. – Если обещаешь не натворить глупостей, – хмыкает китаец в ответ и передергивает плечами от внезапно потемневшего взгляда. – Ладно, оставлю вас наедине. Когда Крис уходит, тихонько прикрыв за собой дверь, Чонин в одно мгновение подлетает к Сэхуну и опирается ладонями по обеим сторонам от его плеч. Ровное дыхание, мерно и плавно вздымающаяся грудь, плотно закрытые веки и недвигающиеся ресницы. Слишком идеальный, чтобы быть настоящим. – Ты ведь не спишь, – довольно тянет Чонин, склоняясь ещё ниже над парнем и прижимаясь губами к его теплым губам. Рваный выдох в его рот с лихвой удовлетворяет любопытство их обоих. Сэхун медленно открывает глаза, зарываясь непослушными пальцами в темные волосы на затылке Чонина. Его левая рука, проткнутая иглой от капельницы, остается лежать на кровати. – Я едва успел, – начинает Чонин, стоит им разорвать долгий неторопливый поцелуй. – Не думал, что у них настолько крепкие яйца. – Не оправдывайся, – хмыкает Сэхун и укоризненно охает, когда Чонин подпихивает его к краю койки и ложится сбоку, продолжая обжигать своим рентгеновским взглядом. – Мне повезло, что я подготовился, в противном случае, век не видать тебе моей задницы. Чонин не может сдержать хриплого смешка. – Зато теперь она навеки вечные только моя, – усмехается он и пробирается рукой под одеяло, сжимая пальцы на сехуновской ягодице. Сэхун не выказывает своего мнения по этому вопросу, он предпочитает плыть по течению и быть тише воды, ниже травы. – Кстати, – шепчет на ухо Чонин, не оставляя Сэхуна равнодушным к своему низкому, соблазняющему голосу, а рука, гладящая внутреннюю сторону его бедра, в сотню раз усиливает эффект, – С сегодняшнего дня у тебя новый сосед. – И кто же? – прерывисто выдыхает Сэхун, заглядывая в графитовые глаза и поддаваясь навстречу ласкающей ладони. – Я.

мы только что виделись, но тебя уже не хватает. и даже когда мы видимся — тебя все равно не хватает. всегда не хватает.

Оказывается, Сэхун проспал до обеда, поэтому, поднявшись с больничной койки и одевшись в свои вещи, он и Чонин сразу же направляются в столовую. С их появлением шумиха не прекращается, а, скорее, набирает обороты, учитывая поползшие слухи и сплетни. Сэхун подсчитывает – 48 часов, как он находится в тюрьме. Его по-прежнему хочет попользовать большая часть заключенных, но теперь у них это вряд ли получится. Чонин держится рядом, не отходя дальше, чем на пару шагов. И все равно капризный король идет впереди, выставляя ситуацию так, будто это Сэхун плетется за ним. Хотя, с другой стороны, это тоже должно что-то значить – Чонин оставляет ему прикрывать свою спину. Они подходят к столику в самом центре, где их ждут Зело и Химчан с двумя черными белозубыми парнями. Мальчишка тут же подрывается со скамейки и заключается Сэхуна в объятия, несильно похлопывая между лопатками. – Я так рад, что с тобой всё хорошо, – с облегчением говорит он на повышенных тонах. Сэхун краем глаза видит, что Химчан не сводит с него испытующего змеиного взгляда, а его пальцы ловко играют с вилкой. Это выглядело бы нелепо и забавно, если бы не слушок, что он способен вырвать кадык голыми руками. Сэхун кивает и садится за соседний стол, особо не удивляясь, что Зело оставляет своего парня и подсаживается к нему, захватив полупустой поднос. Беглый взгляд по верхушке второго этажа находит только четверых охранников, которые все также не обращают на них никакого внимания. Камеры фиксируют движение всех присутствующих без исключения, незамеченным остается только одно место – центральный квадратный стол, за которым по обыкновению сидят опаснейшие охотники за головами. Сэхун демонстративно игнорирует усмешку Чонина и его комментарий на провокационное поведение: – «Мальчики» отдельно, «девочки» отдельно. Он цокает языком и молча поднимается, пересекая столовую и занимая очередь. Зело предсказуемо возникает поблизости, раздражая своим присутствием и вручая серый поднос. – Сегодня на обед ростбиф и какая-то коричневая жижа, я бы, на твоем месте, не рисковал, – говорит парень и зажимает пальцами нос, потому что от запаха слезятся глаза. – На моем месте, я бы вообще не стал есть, – хмыкает Сэхун, обводя цепким взглядом окружающие их столы, особенно те, что стоят неподалеку. И предсказуемо не находит интересующих его лиц. Некоторые заключенные делают вид, что не прислушиваются к их разговору, другие – наоборот – не боятся пялиться во все глаза и ухмыляться. – Почему? – спрашивает Зело, шаркая радужными джорданами по полу и оставляя от подошв черные полосы. Сэхун усмехается, перехватив вызывающий взгляд своего кофе-с-молоком и остановившись на его сардонических губах. – Потому что сегодня я сплю с Чонином.

возьми меня за руку и проведи через эту ночь. чтобы я не чувствовал, что я один.

Охранник нетерпеливо стучит шоковой дубинкой по решетке, ожидая, когда Чонин явится. Отбой был дан 15 минут назад, но, кажется, Кай и не думал поторопиться. Сэхун закатывает глаза и роняет голову на подушку, когда тот все-таки соизволяет придти в теперь уже их камеру. Вольная походка Чонина и его негустые пожитки, которые он тут же отправляет на нижний ярус, наводят на определенные мысли. – Прости, Чейс, – хмыкает он как обычно во фривольном тоне, – Совсем забыл, что поменялся местами с новеньким. Сэхун хмурит брови, одними губами спрашивая «каким ещё новеньким?», но Чонин отмахивается, мол – потом, всё потом. – Ты невыносим, – ответно ухмыляется охранник; со стороны складывается впечатление, что ни тот, ни другой не придают значения решетке, захлопнувшейся прямо перед чониновским носом. Будто Чонину не светит отсижка на ближайшие 120 лет (что за судья вынес такой уебищный приговор? лишить его лицензии за это), будто смотрящий не должен проверять его и обыскивать на предмет наркоты и суицидальных лезвий – будто они равны. Но всё встает на свои места, когда Чонин растягивает губы в односторонней ухмылке и прислоняется локтями к решетке, просовывая между прутьями свернутую серо-зеленую трубочку. – На случай, если мы будет шуметь, – комментирует он, даже не пытаясь скрыть издевку. Смотрящий противно смеется и на секунду сужает свои свинячьи глазки на Сэхуне, прежде чем скрыться из поля зрения. – Не хотел бы я оказаться на твоем месте, парень. – А тебе и не предлагают, – бесцветно отзывается Сэхун, хмыкнув. Судя по дерзкому смешку, Чонин остается удовлетворенным таким ответом. Он сбрасывает с себя запыленную черную майку и в два счета оказывается наверху. Сэхун успевает только мазнуть взглядом по чернильным татуировкам и многочисленным надписям, как свет в коридоре гаснет, и ему остается чувствовать тяжесть чужого тела, и как его вжимают в тонкий матрас. – Кровать не выдержит, – сдавленно шепчет он в глубокую темноту, которой оказываются губы Чонина, очень близкие и очень горячие. – Она и не такое выдерживала, – отвечает тот, и в его голосе отчетливо сквозит улыбка. Сэхун вздрагивает, когда под одежду уверенно пробирается нахальная рука. – Чонин, – зовет он, с облегчением отмечая, что глаза привыкают к вязкой, почти осязаемой мгле. – Что? – мягкие губы касаются подбородка, скользят по линии скул и опускаются на шею, обжигая дыханием нежную кожу вокруг легких порхающих поцелуев. – Ханца и остальных сегодня не было, – Сэхун продолжает шептать, хотя глупо бояться, что их кто-нибудь услышит. Чонин заплатит за молчание, если будет нужно – но в целом достаточно упоминания его сопричастности, чтобы замять дело. – И что? – со смешком интересуется тот, продолжая равномерно исследовать подставленную шею своими губами, но, почувствовав крепкие ладони, твердо упершиеся в грудь, неохотно отстраняется. – Что ты сделал? – спрашивает Сэхун, заглядывая в блестящие, даже в кромешной тьме, глаза. – Я их убил, – хмыкает Чонин, оскалившись, словно дикий, но в данный момент сознательно покладистый зверь, – Ещё вопросы? Он опускается на локтях, желая впиться в мягкие губы, но Сэхун снова ломает ему весь кайф, отворачиваясь и ужом выползая из-под тяжелого парня. Чонин спрыгивает с кровати следом за ним, хватая Сэхуна за плечо и разворачивая к себе. Они падают на нижнюю кровать с непозволительным грохотом, и Сэхун, наконец, позволяет себя поцеловать. Отвечая с не уступающей жадностью и страстью, он тихо усмехается во влажные чониновские губы, а следом сорвано выдыхает, когда острые клыки смыкаются на подбородке. – Почему? – задает он мучивший его вопрос, заранее зная на него ответ. Морфию нужен стерильный шприц, чтобы получить чистое концентрированное удовольствие. Чонину нужен Сэхун, чтобы падать к райским вратам в этом богом забытом месте. deep drop, с продолжительной «и». Их долгое глубокое падение. – Потому что никому не позволено трогать моё, – гортанно рычит тот, запуская ладони под сехуновскую кофту и оглаживая выступающие ребра и подтянутый живот. – Да, – на выдохе, – всё правильно, – вторит его словам Сэхун, задыхаясь от той нежности и трепета, с которыми Чонин ласкает его, трахает его, любит его, наполняет его всего, до краёв. – Я – твой и всегда буду твоим.