MORGENSTERN / solus deus judex meus est

видимо, земля воистину кругла, раз ты приходишь туда, где нету ничего, помимо воспоминаний.

Тэхён выглядит слегка потерянным от того, что Сэхун начинает разговор в таком не примирительном, далеком от дружелюбного, тоне. Но Сэхуна это мало волнует. Что его действительно беспокоит, так это – почему его лучший друг находится здесь, в стенах ПЗО, на дне общества и с ним конкретно. Здесь, вместо того, чтобы загорать на Канарских островах или Балканах, да где угодно, черт подери, только не в этой дыре. – Зачем ты приехал? – настойчиво повторяет он свой вопрос и складывает на груди руки. Взгляд невольно цепляется за розовую полосатую рубашку под серым пиджаком и дорогие запонки. Тэхён никогда не изменится, всегда будет таким – модным, трендовым и отвратительно правильным. Такие, как он, везде становятся любимчиками толпы. – Что значит – зачем? – обиженно тянет парень, расстегивая центральную пуговицу на пиджаке и расправляя полы. – Я хотел проведать тебя, узнать, как ты. Самое противное, что он говорит искренне. Сэхун знает его не первое десятилетие, чтобы не быть в этом уверенным на все сто. – Проведал? – ядовито ухмыляется он, сужая глаза на дрогнувших губах. – Извини, что тебе пришлось ехать в такую даль, но вынужден тебя покинуть. У меня дела, которые не терпят отлагательств. – Это какие же? – вызывающе хмыкает Тэхён. Карие глаза горят внезапно вспыхнувшей яростью. Этот жест смывает нежелание портить другу настроение, и Сэхун с довольным видом отзывается, растягивая слова, словно мешая в бочке цемент. – Всякие радости здешней жизни, знаешь ли. Глубокая клизма, растяжка и анальные шарики для полноты ощущений. Сэхун салютует замершему с раскрытым ртом Тэхёну и стучит в тяжелую металлическую дверь. – Выпускай. Замок щелкает и в дверях появляется охранник. По всей видимости, их сюда отбирают по принципу, чем страшнее рожа и омерзительнее ухмылка, тем лучше. Браслеты снова неприятно холодят кожу и врезаются в костяшки на запястьях, но Сэхун уже почти привыкает к этому ощущению. Оно приносит какое-то мазохистское удовольствие. Тэхён вылетает следом, когда Сэхуна уже почти подводят к выходу из «зала свиданий». – Сэхун, – его голос ломается, и он цепляется пальцами за дверной косяк, помня, как детский стишок, что выходить за пределы комнаты строго запрещено, – Мне жаль, что так вышло. – Не стоит, – говорит тот с улыбкой. Ему почему-то вспоминается лицо Кенсу и его виноватый, как у побитого щенка, взгляд. – И, кстати, передай «привет» своему адвокату. Его толкают в спину, вынуждая развернуться и ускорить шаг, и он отворачивается, чтобы не смотреть на Тэхёна, не видеть его вопросительного взгляда, в котором столько боли и сожаления, что хочется взять удавку и совершить непоправимое. Он не собирается вспоминать свою прежнюю жизнь, опустившись на дно ПЗО, он попрощался с ними и мысленно похоронил и их, и себя. Отрекся от всего, что когда-то было для него важным. Но одного взгляда на Тэхёна стало достаточно, чтобы он все-таки вспомнил.

время все лечит, все забирает, оставляя в конце лишь темноту. иногда в этой темноте мы встречаем других, а иногда теряем их там опять.

Крис машет ему рукой, молча прося войти и прикрыть за собой дверь, в то время как сам что-то торопливо записывает в чьей-то больничной карточке. В ноздри ударяет резкий запах медикаментов, и Сэхун содрогается от воспоминания, чем все обернулось, когда он впервые оказался в стенах этого кабинета. – Чем могу быть полезен? – усмехается врач, недвусмысленно обводя Сэхуна взглядом. – Сам знаешь чем, не заставляй меня говорить это вслух, – недовольно хмыкает тот, отворачиваясь и присаживаясь на обтянутую пленкой кушетку. Ощущение – будто гладишь пальцами один большой презерватив. Крис усмехается, качая головой, и, не проронив ни слова, отодвигается на кресле от стола и встает, направляясь к одному из шкафов. Сэхун внимательно следит за каждым его движением, запоминая, где и что лежит. Он сам не понимает, зачем делает это, но, видимо, зачем-то эти знания ему пригодятся. Тем временем, китаец берет с полки бутылочку вазелина и клизму с длинным тонким шлангом и кидает на руки заключенному. Сэхун подавляет рвотный рефлекс от мысли, что ему придется засовывать этот шланг в себя. – А презервативы? – спрашивает он, нахмурившись. – Я что, похож на сутенера? – насмешливо ведет бровью Крис, но ответом ему служит выразительный взгляд. Сэхун предпочитает не отвечать на провокационные вопросы, как не отвечал на них во время допроса. Китаец закатывает глаза от иронии и хмыкает. – Не волнуйся, вы оба чистые, так что если не будете менять партнеров, то такими и останетесь. – Ладно, – нехотя соглашается Сэхун и, скосив глаза на предметы, лежащие на своих коленях, уверенно спрашивает, – Что мне с ними делать? – Если хочешь, я могу помочь, – Крис смотрит так, будто только и ждет, чтобы захлопнуть крышку на клетке. Сэхун хмыкает, передернув плечами. – Нет, лучше я сам. А где? – В общей душевой слишком людно, а в сортирах я не уверен за качество воды, –спокойно отзывается врач и кивает на небольшую дверку за шторкой, которую Сэхун замечает только сейчас, – Так что можешь воспользоваться моим служебным душем. – Спасибо, – роняет Сэхун прежде, чем успевает подумать. И это уже второй раз, когда он благодарит Криса за то, что тот добр к нему. – Не за что, – охотно отвечает тот, не скрывая довольную улыбку. Сэхун нарекает его извращенцем. Он с содроганием собирает с колен все необходимое и скрывается за дверью в маленькую комнатку, которая действительно оказывается душевой. Скромная кабина с полупрозрачными раздвижными дверями-шторками, белый кафельный пол и невысокий толчок. Одному человеку вполне хватит, но для двоих – тесновато. Сэхун предусмотрительно проворачивает замок, чем вызывает сдавленный смешок китайца. Если подумать здраво, то это действительно смешно, ведь закрывайся – не закрывайся, а он здесь находится с одной-единственной целью. Скинув с себя все вещи и окончательно убедившись, что запах пота въелся уже не только под кожу, но и в одежду, Сэхун включает душ, не сразу сориентировавшись с тем, как переключается напор воды, и встает под теплые струи. Грех не воспользоваться подобной привилегией по полной программе. Вместе с неприятным запахом и грязью, из головы смывает мысли, так или иначе связанные с прошлым, настоящим и будущим. Остается только непозволительная пустота, от которой нет холода и удушья, нет ничего, что вынудило бы Сэхуна затянуть этот тоненький шланг от клизмы на своей шее. Посчитав, что он уже достаточно потянул время, Сэхун со вздохом берет в руки клизму и набрав в нее воды, принимается за дело. Он проклинает пассивную роль и не понимает, как некоторые парни добровольно соглашаются её принять, потому что в этом нет от слова ни капли сносного. Ощущения, будто пихаешь в себя трубку с глазком и скрытой камерой, и вот – все твои внутренности на экране, все сакральное и нетронутое вынули, вытряхнули наружу. Вот, что чувствуешь, когда из тебя струей бьет вычищающий клистир. Желудок скручивает, и тошнота подкатывает к горлу, но позыв резко прекращается, достаточно закрыть на время глаза. Сэхун полагает, что для первого раза двух подходов хватит, в противном случае – перебор. На следующем этапе в ход идет бутылочка с вазелином, и первое, что бьет по рецепторам – запах. Вроде бы ничего особенного, и он не отдает ничем приторным или блевотным, скорее – никаким, но даже так Сэхуну противно. Пальцы дрожат и не слушаются, Сэхун меняет положение, снова, на ватных ногах, перебираясь в душевую кабину и утыкаясь лбом в кафельную стену, прикрывая глаза на выдохе и проскальзывая в себя одним пальцем. Этот раз отличается от того, когда в него проникал палец Криса при осмотре. Сейчас проход уже потревожен, и Сэхун, затаив дыхание, ждет болезненных ощущений, которых на удивление не следует, – указательный палец проскальзывает легко и свободно, добавляя специфическую нотку в общую картину. Из горла вырывается приглушенный стон, и к щекам приливает кровь, Сэхун чувствует себя дешевой девкой, но, подвигав пальцем и не встретив сопротивления стенок, надавливает на колечко ануса уже двумя. Теперь мышцы раздвигаются под большим напором, но Сэхуну все равно интересно, и, расслабившись, он проникает на две фаланги, чуть сгибая средний палец. Ощущения мечутся от «терпимо» до «ещё», но, в любом случае, всё лучше, чем боль и стыд. Сэхун часто слышит по ночам стоны из соседних камер, но теперь удовольствие нижних и опущенных кажется ему странным, потому что – да, это не неприятно, но возбуждением тут и не пахнет. Покончив с унижением, Сэхун одевается и выходит из комнаты, то и дело морщась, что не остается незамеченным китайцем. – Ну как? – ехидно интересуется тот, сцепив руки на уровне подбородка. – Лучше, чем я думал, но все равно ужасно, – доносит до его сведения тот и в который раз морщится. Чувство, что пальцы все ещё находятся в заднице, никак не проходит. Крис только смеется, а Сэхун, поборов стеснение, кладет на близстоящий столик попользованные, но тщательно отмытые предметы, и поспешно уходит. Не пройдя и пары шагов, он видит на лестнице ждущего Зело и гуськом подходит к нему. – Ты не ответил на мой вопрос, – сходу продолжает разговор Сэхун, – Нас не вовремя прервали. – А? – Зело потерянно озирается, когда его окликают. Он с минуту разглядывает хмурое лицо и понимающе улыбается, примирительно похлопывая парня по плечу. Сэхун ещё раз уверяется, что Зело всегда в курсе, где, с кем и зачем он проводит каждую минуту своего времени. – Как они называют третье звено единства? – спрашивает он с торжествующим пониманием, что эту информацию Чонин вряд ли позволяет выведать кому-то ещё. – Фантом, – Зело игриво улыбается, пружинисто спрыгивая на плиты, нарочно не задевая подошвами швы. – Они называют его Фантом.

сломать можно почти кого угодно, было бы желание. зато привести сломленного человека в порядок – тяжкий труд, не каждый за такое возьмётся.

Сэхун подсчитывает – 36 часов, как он находится в тюрьме. Навскидку, ему осталось ещё семьсот пятьдесят три тысячи триста двадцать четыре часа. И с какой стороны ни посмотри, это охренительно много. После отбоя Чонин не приходит, и Сэхун снова остается в камере один. Сон не идет до полуночи, из всех углов вылезают тени и хриплые шепотки, которые предлагают ему покончить со всем раз и навсегда. Сэхун засыпает с мыслью, что скучает по своей старой жизни. Он просыпается, когда железная решетка со скрипом отъезжает в сторону, а после – чьи-то жилистые руки хватают его за грудки и стаскивают на бетонный пол. Бедро и левый бок прошивает нестерпимой болью, но выдать шипение или стон не получается – рот накрывает жесткая вонючая ладонь, а следом – снова удар, теперь в районе живота, и Сэхун проваливается в темноту. Его обливают ледяной водой или помоями, точно определить не получается, потому что запах стоит отвратный. Сэхун из чистого любопытства дергает руками, но, как и следовало ожидать, оказывается крепко связанным. Перед глазами темень, но зрение возвращается, когда с него срывают маску. Под потолком раскачивается одинокая лампа, но в глаза бросается отнюдь не это. Сэхун стоит на коленях, обездвиженный и оглушенный, а прямо перед ним грозное толпище неудовлетворенных мужчин. – И кто же из вас будет первым, парни? – с нескрываемой улыбкой интересуется Сэхун, встряхивая мокрой челкой. – Только поаккуратнее, я же до сих пор девственник. В ответ раздаются смешки и плевки, Сэхун понимает, что слегка не оправдал чужих надежд. Спектакль был рассчитан на то, что он будет кричать и умолять о пощаде, но. – Теперь понятно, почему ты так приглянулся Каю, – хмыкает кто-то из будущих насильников Сэхуна, и он узнает этот голос. – Симпотная мордашка и острый язык – таких ломать приятнее всего. Ханц отлипает от стены и подходит вплотную, позволяя Сэхуну рассмотреть свою хлыщеватую наружность. Наклонившись, он сгребает пальцами волосы на затылке парня, закидывая голову назад, и ухмыляется, сплевывая на бледное лицо. Сэхун неприязненно кривится, но вслух предпочитает промолчать. – Пользуйте, – следует ожидаемая команда, и грубые пальцы отпускают натянутые пряди. Сэхун не успевает сделать вдох, как его валят на спину и переворачивают, вдавливая щекой в твердый грязный пол. Сэхун стискивает зубы, когда с него срывают штаны и задирают кофту, оголяя бледную спину и живот. Трудно сосчитать, сколько пар рук оглаживают его тело в этот момент. – Неужели совсем совесть не мучает? – Что? – переспрашивает Сэхун и дергается, когда жесткая подошва давит на висок. Ханц садится на корточки перед ним и закуривает, окидывая ленивым взглядом то, что творится ниже пояса разложенного на бетоне парня. – Говорят, ты одним махом убил 350 человек, – выпуская ноздрями дым, тянет мужчина, приближая горящий фитилек к перепачканному мазутом лицу. – Так вот я и спрашиваю тебя: как ты можешь спать по ночам? – Прекрасно, – надсадно шипит Сэхун и зажмуривается, когда в него проникают два едва ли увлажненных пальца. Ханц хмыкает и отстраняется, вдавливая в стену окурок. – Не дайте ему умереть, – слышит Сэхун перед тем, как перед глазами снова стелется темнота, – Я хочу, чтобы он гнил здесь как можно дольше.