Красные нити (Red strings).

Они: Она: Крупные капли дождя все еще стекают по стеклу, размывая очертания огней, перемешивая их на городской палитре, как нервный художник в порыве отчаяния бьет кистью по холсту, вываливая на него все краски, которые только есть в его наборе. Я лежу на полу, даже не расстелив свою постель, подложив под голову согнутую в локте руку, и смотрю на юго-запад, думая при этом, что сплю и мне все это лишь только снится. Сейчас безумно хочется обманывать себя этим гипнотическим, оцепенелым трансом, чтобы едва ползущее, усталое ночное время хоть немного быстрее складывалось в часы, а не дразнило постоянными одинаковыми минутами. Пустота затопила квартиру до самого потолка, оставив меня лежать на самом дне, под неподъемной толщей чужой тишины, смилостивившись лишь в едва-едва слышном звуке сердца, все еще кое-как бьющегося в груди, давая хоть какое-то ощущение жизни в этом замкнутом, кирпичном мирке. Пальцы до боли в ладони сжимают голубой медальон, цепляясь за него как за последний выступ на пути к пропасти. Кажется, что если я сейчас его отпущу, то не выполню данное себе обещание дожить до рассвета. Вспоминается старая грустная сказка про бедную девочку, нашедшую зимой коробок спичек. Мне она никогда не нравилась из-за того, что ее конец был слишком жизненным, таким, каким не должен быть в сказках, по крайней мере в тех, что дают читать детям. Наверное именно с последними словами этой сказки закончились последние минуты моего детства, когда я поняла, что жизнь – это то, что как раз начинается после слов «и жили они долго и счастливо», а заканчивается «среди какой красоты они вместе с бабушкой встретили Новогоднее Счастье». И никуда от этого «Новогоднего Счастья» не деться, не убежать, не скрыться, не преодолеть, не выстоять, не забыть, не отринуть. Оно все равно придет рано или поздно с подарком, завернутым в черную упаковочную бумагу, перетянутую пурпурной лентой, потому, пока есть время, нужно жить до, во время и после «долго и счастливо», каким бы оно ни было, особенно сделанное самой тобой, потому что это единственное правильное решение в мире, где для детей пишут грустные сказки. Я не хочу «долго и счастливо», я не хочу «жили» и не хочу «они». Я хочу «мы» и «живем». Вот именно сейчас и именно вместе, в тот промежуток времени, который охватывает прошлое, настоящее и будущее, сводя все в одну точку, а не будучи разделенными тремя часами того, что было «до» у тебя и того, что будет «после» у меня. Смеживаю веки, заставляя город за окном меркнуть, подобно тому, как занавес закрывает сцену после спектакля, и перед глазами вспыхивают бесчисленные алые нити, пронизывающие все вокруг насквозь, прошивающие артерии и капилляры, тугими узлами бьющиеся в грудных клетках, висящие под тяжестью дождевых капель проводами над городом, тянущиеся дорогами по всем направлениям. Одна такая ниточка привязана и к моей руке, сжимающей медальон. Осторожно тяну ее за хвостик, пытаясь не запутать сильнее, чем она уже есть, сантиметр за сантиметром разматывая клубок, укатившийся по диагонали в туман, натыкаясь на жесткие узелки с петельками, отодвигая в стороны чужие нити, чтобы в конце концов наткнуться на оборванный конец с распушенными волоконцами… И… мне наплевать. Наплевать на то, что невозможно, наплевать на то, что несмотря на все возможные контакты, адреса, явки и пароли нет нужных обстоятельств, нет правильного времени и необходимого расстояния, нет ничего того, что могло бы связать два разных города этой затянувшейся весной… Потому я просто достаю спичку и прижигаю оборванный конец ниточки, чтобы было удобнее продеть ее в игольное ушко. Сказки могут быть грустными, но, дети все равно вырастают и рано или поздно перестают в них верить… Кажется, я слышу, как часы на стене начали тикать чуть чаще… Он: Кровать сегодня кажется мешком с гвоздями, на который меня бросили со всей силы и так и оставили лежать бесформенной, изломанной птицей, умирающей не от боли, а от осознания того, что ей больше никогда не придется взлететь. Для меня любовь всегда раскрывалась не в сердце, не в животе, а где-то за спиной, приподнимая и давая легкость, как будто из лопаток вырастали крылья, большие и серые. Это было в пятнадцать лет, в двадцать лет, в двадцать пять и вот случилось сейчас, когда я уже и забыл, что это возможно… Кое-как, превознемогая связывающий меня душный, жаркий плен одеяла, собираю свои разбитые, изъеденные тоской крылья, которые повисают тяжестью за влажной, липкой спиной, оттягивая мне плечи, а вместе с ними и душу, и иду в гостиную. Я устал засыпать без тебя. Устал еще задолго до того, как встретился с тобой в реальности. Порой мне кажется с утра, что ты лежишь сзади, прижимаясь ко мне всем своим теплом, тихо дышишь на ухо и кладешь ладонь на мое плечо. В такие моменты я до смерти боюсь оборачиваться и просыпаться, потому что одно неверное движение и сладостное наваждение пропадет, оставляя лишь сбитое за ночь беспокойного короткого сна одеяло и примятые простыни. Падаю на диван, а как будто в пропасть, потому что короткий полет со свинцовыми рваными крыльями за плечами кажется бесконечным. Я понимаю, что чувствовал Икар, подлетевший слишком близко к солнцу. Черная лакированная столешница журнального столика отражает подобно темной воде слегка подрагивающие в пелене дождя огни сонного Лондона. Смотрю в нее, как в колдовскую чашу Мерлина, строго по диагонали на северо-восток, надеясь разглядеть за туманной пеленой мутные французские очки от края до края, за которыми скрываются твои яркие разноцветные глаза. Ты ворвалась в мою жизнь в тот момент, когда я меньше всего этого ждал, когда даже не представлял, что ты можешь жить во мне, а не существовать где-то далеко, вне досягаемости моих мыслей. Теперь я разделаю все окружающее на то, что было «до» тебя и все, что есть «после», как будто с моих глаз сняли голубой светофильтр, заменив его на красный. Вроде бы ничего не изменилось, все вокруг осталось на своих местах, но только выглядит уже по-другому, теплее, светлее, ярче. Прости меня, но у меня не получилось «переболеть» тобой и успокоиться, потому что с каждым днем без тебя я почти чувствую, как ветшают и истлевают мои крылья, а сам я все больше становлюсь похожим на солонку с мокрой солью внутри, совершенно не желающей высыпаться. Беру в руки мобильник и долго смотрю на твою фотографию напротив контакта с твоим именем. Это единственное, что есть важного в этом телефоне, поэтому, наверное, я его еще не выкинул, потому что все остальное в нем уже ничего не значит для меня. Тусклый, голубоватый свет от экрана играет бликами на разноцветных бусинках твоего браслета на моем левом запястье. Открываю список смс и листаю от начала и до конца. Восемьсот тридцать шесть отправленных сообщений на оба твоих номера. И сто шестнадцать так и дожидающихся своего часа в черновиках. То, что я так и не смог написать тебе, потому что не знал, а стоит ли? Теперь я точно знаю, что стоит, но только уже не написать, а сказать. Я набираю коротко и просто: «Дождись меня. Пожалуйста». Сообщение уходит на твой московский номер, а вот для лондонского на счету не хватает средств, потому оно зависает в черновиках сто семнадцатым номером в режиме ожидания, одновременно будучи восемьсот тридцать седьмым в списке отправленных. Надо не забыть кинуть денег на счет. Я очень надеюсь, что ты получишь мою улетевшую с седых островов на материк просьбу. Откликнись на нее, пожалуйста. Не отвечай, но просто будь там, когда я приеду. Я постараюсь сделать это как можно скорее, вот только бы наступило никак не желающее приходить утро. Я не хочу ставить точку там, где нужна запятая. Не могу больше рвать предложения и выбрасывать на северо-восточный ветер фразы. Мне не хватает твоего будущего. Всего каких-то три часа, но для тебя они уже прошли, начав новый день, а для меня еще нет, потому я вынужден сейчас ускорять мучительно долго ползущее по циферблату время. Закрываю глаза, устав от темной синевы потолка, погружаюсь в яркий шервудский лес, окутывающий меня этими красками, заставляющий тело вздрогнуть несколько раз от нахлынувших эмоций, и представляю сотни вариантов первой секунды нашей будущей встречи и ни одного варианта второй. Разрыв во времени стал затягиваться… Она: Вежливый таксист ждет меня у выхода из дома. Путешествую почти налегке – документы, бумажно-пластиковые деньги и спортивная сумка с кое-какой одеждой. То, что я хочу забрать с собой – не упакуешь в чемодан и не запихнешь в самолет. Я везу тебе целый город, такой же, как и твой, но чуть более насыщенных серых оттенков, чтобы сделать нашу встречу немного ярче в этой весенней обыденности. Приемник в машине слегка хрипит, наигрывая в столь ранний утренний час чьи-то джазовые импровизации, вызывая почему-то ассоциации с шестидесятыми годами прошлого века, превращая все вокруг в старый фильм, светло-коричневый от эффекта сепии. Мне в настроение вспоминается стихотворение Осипа Мандельштама, теплое и желтое, которое я потом обязательно переведу для тебя, чтобы ты смог принять его из моих ладоней. - Куда летите? – Голос водителя заглушает мои мысли. - В Лондон. - По работе? - Нет. На свидание. Он смеется, и я сама улыбаюсь, понимая, как странно и немного глупо звучат мои слова. - Далеко же у вас назначено свидание. - Я бы сказала, не далеко, а поздно. – Расстояние уже не имеет значения сейчас, сокращаясь с каждым километром наступающего рассвета. Машина плавно тормозит у входа в аэропорт, а водитель, торопливо обежав машину, распахивает передо мною дверь, помогая выбраться из салона и услужливо передавая сумку. - Мягкой посадки. Передавайте привет туманному Альбиону. – Вежливо прощается он. - Спасибо. Верну Вам ответ с седых островов. – Передаю ему вместе с севшим от утренней прохлады голосом несколько купюр и сложенный бумажный листок, на котором написан ответ на так и не высказанный им в машине вопрос. Думаю, он обрадуется выигрышу любимой футбольной команды сегодня. Ты научил меня быть уверенной даже в абсолютно непредсказуемых и неизмеримых вещах. Теперь вот порчу жизнь владельцам тотализаторов. Стеклянные двери впускают меня внутрь и с легким шорохом закрываются, отрезая пути к отступлению. Если бы я еще хотела бежать… После прохождения всех формальных процедур до самолета остается еще целый час. Сажусь в небольшую кофейню, за столами которой дремлют над кружками ожидающие своего рейса пассажиры, и заказываю себе завтрак. Грею немного озябшие пальцы о хрупкое стекло, за которым плещется горячий чай, пахнущий бергамотом. Твой любимый. Машинально достаю из кармана мобильник, чтобы было удобнее отсчитывать время, оставшееся до нашей встречи, и вижу на слишком ярком для усталых глаз дисплее мерцающий конвертик полученного сообщения. “Wait for me. Please.” Мне хочется уронить сейчас стакан и разбиться вместе с ним вдребезги на тысячу разноцветных осколков, гладких и пахнущих морем, чтобы ты меня потом нашел на разных берегах и собрал воедино. Кольца становятся невероятно тяжелыми, и руки начинают слегка дрожать, когда я негнущимися влажными пальцами набираю тебе ответ: «I’m tired of waiting. Coming to you.» Сотовый оператор гневно сигнализирует мне, что денег на счету недостаточно для отправки сообщения в Лондон. А ближе мне, к сожалению, не нужно. Письмо так и повисает неотправленным в черновиках, а красные нити равнодушно рвутся старыми телеграфными проводами, погружая оба мира в режим радиомолчания. Меняю заранее сим-карту, повышая шансы на возвращение в эфир три часа назад. Иногда все же у людей есть шанс вернуться в прошлое, восполняя свое потерянное время, но, к сожалению, оказываясь при этом в совершенно другом месте. А так ли это плохо? Кипа газет помогает немного скрасить мое время вне времени на высоте в десять километров. Откидываюсь на спинку самолетного кресла, считая ускользающие эфемерные минуты полета и пропуская внизу километры Ла-Манша. Хорошо бы подремать, но как только я закрываю глаза, то снова вижу тебя, и по моему лицу расползается дурацкая улыбка. Это только в дешевых бульварных романах герои засыпают с улыбкой на лице, а в реальности от этого хочется не спать, а бегать по стенам и прыгать до потолка и выше. Я никогда не верила в любовь с первого взгляда… и уж тем более в любовь с первого взгляда на расстоянии. Представляешь, как долго я потом смеялась на руинах моих, как мне казалось, нерушимых убеждений? Порой я оборачиваюсь назад, так, чуть-чуть, краем глаза задевая то, что уже прошла, не жалея и не тоскуя, без вины и без горечи, продолжая свой путь дальше, но ненадолго замедлив шаг, чтобы заново привыкнуть к опустившемуся на плечи весу всего того, что успела увидеть. И знаешь, за все это время я кое-что поняла. Мне не тяжело одной… Мне тяжело без тебя. Потому я сейчас вопреки всем обстоятельствам, всем «против», всем «невозможно» и даже своему собственному «бесполезно» везу тебе в сложенных горстях целый свой город, стараясь не расплескать ни капли. Начинает немного закладывать уши, а сердце делает несколько особенно гулких и сильных ударов. Мы начинаем снижаться. Здравствуйте, седые острова… Он: Когда я просыпаюсь, за окном привычно моросит прохладный дождь, делая новый день похожим на предыдущий, как будто бы кто-то наверху забыл сменить декорации в нашем театре. Шея затекла от сна в неудобной позе и немилосердно болела, напоминая мне о том, что я все еще играю главную роль в спектакле под названием «Моя жизнь». Шум дождя напоминает отдаленный гул аплодисментов в зале. Все приветствуют мой выход. Нельзя заставлять зрителей ждать. Одеваюсь и, не позавтракав, спускаюсь в гараж, где мотоцикл, нетронутый с прошло осени, самым бесстыдным образом, отказывается заводиться. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Машина была бы более кстати, особенно в такую погоду, но самостоятельно искать парковку в районе Кенсингтонских садов совершенно не хотелось. Ловлю такси, решив обратно прокатиться на метро, может быть ошибиться веткой и, кто знает, снова встретить тебя по чистой случайности… - Вы так и не воспользовались ни одной визой. – Строгим голосом произносит девушка в темно-синей униформе, у которой я прохожу небольшое собеседование при подаче документов. - Да, к сожалению, не было возможности. - А сейчас она появилась? - А сейчас меня уже не волнует ее отсутствие. Я вижу озадаченное выражение на ее лице. Видимо, она ожидала не этого ответа, по крайней мере, не такими словами. Хотя я так и не научился хорошо говорить по-русски, ты научила меня своему стилю общения, который, как мне кажется, действовал на каждого русского человека. Впрочем, не только русского… Видимо эти слова затронули что-то в сердце консульского работника, заставив маятник непреклонности колебаться в мою сторону. - Какова цель вашего визита в Россию? - Хочу наконец-то пригласить любимую девушку на свидание. – Не вижу смысла говорить как-то иначе. По лицу девушки в форме расползается мягкая, немного грустная улыбка. Мы говорим с ней еще некоторое время уже теплее, как-то более дружественно, а потом она забирает документы, обещая через неделю все подготовить. - Думаете, она согласится? – Спрашивает мой интервьюер, когда я уже собираюсь прощаться. - Я бы очень этого хотел. - Не могли бы Вы… - Она протягивает мне листок бумаги и ручку, мягко улыбаясь. Наверное, впервые за очень долгое время меня это не коробит, а даже почему-то радует. Оставляю ей на память свою витиеватую закорючку и пару теплых весенних слов. - Она согласится. Передавайте привет первопрестольной. – От строгости в голосе не осталось и следа. - Если согласится, то еще не раз привезу Вам ответ из златоглавой. Выхожу на улицу, вдыхая влажный, слегка пахнущий бензином и плесенью городской воздух. Дождь кончился, оставив после себя тяжелую серую губку неба и пронизывающий до костей, промозглый ветер. Не самый приятный день для прогулки, но это лучше, чем сидеть в четырех глухих стенах, бесцельно таращась в экран ноутбука или телевизора. Кажется, что ноги увязают в асфальте как в зыбучих песках, когда я, то и дело попадая неподъемным ботинком в лужи, иду по направлению к Ноттинг Хилл Гейт. Плечи болят от слишком плотно стянутых кожаной курткой за спиной крыльев. Мне кажется, что даже прохожие видят, как сзади меня на мокрой дороге остаются хрупкие перья, рассыпающиеся прахом от легчайшего дуновения ветра. Я знаю, что на самом деле это никакие ни крылья, а лишь защемленный в шее нерв, но, наверное тоже самое чувствуют ангелы-хранители, оставшиеся без подопечных. Зачем они нужны, если ими некого заслонить? Для чего летать, когда тяжелые, мокрые казенные крылья сами тянут к земле? Тепло подземки возвращает меня обратно в тело, позволяя сделать его немного легче хотя бы для передвижения. Нужно собраться и как-то пережить оставшуюся неделю. Это совсем недолго. По сравнению с тем, сколько уже было прожито. Для начала было бы неплохо позавтракать, потому что я забыл, когда точно последний раз ел – вчера, позавчера или две недели назад, в вечер твоего ухода. В этом кафе мы сидели в день нашей встречи, только не внутри, а на деревянной веранде. Заказываю себе чай и тосты с ветчиной и сыром. Машинально смотрю время на дисплее мобильного телефона, отмечая, что новых сообщений не поступало. Я думаю о том, что бы сказал тебе сейчас, если бы ты сидела рядом. Что бы я вообще мог говорить тебе из всего того, что ты еще не знаешь? Наверное, ты пила бы кофе с лимонными бисквитами и ругала бы меня за то, что я в очередной раз забыл поесть. Я смотрел бы на тебя серьезную и по-детски сердитую, стараясь сдержать улыбку. Ты – яркий росчерк на этом монохромном холсте, казалось бы абсолютно невозможный, но так органично вписывающийся в общую картину, дополняющий ее, делающий интересной. Наверное я бы купил тебе цветов, большой-большой букет, настолько большой, чтобы ты едва из-за него могла выглянуть. Ты говоришь, что не любишь цветы, не понимаешь их смысла. Я удивлялся тогда этой твоей причуде, но сейчас, кажется, понял ее. Зачем дарить цветы тому, на чьей дороге они вырастают сами? Каждый человек оставляет за собой что-то. За одними людьми простираются огромные города, за другими выжженная пустыня. Когда я оборачиваюсь назад, то вижу за собой слой прозрачной воды, отражающей множество людей. Я иду по этой воде, оставляя на ней едва различимые следы, расходящиеся кругами по прозрачной глади этого бескрайнего океана. Я всегда отражал людей, но никогда не мог отразить небо, которое целую вечность простирается над головой, меняя свой цвет и очертания облаков, при этом никогда не опускаясь вниз, не касаясь моих следов. Наверное поэтому в едва различимых выемках воды я оставляю свои серо-стальные перья, надеясь однажды вернуться прежней дорогой туда, где начинается это небо, как вернулись по хлебным крошкам Гензель и Гретель, забывая о том, что как только вода смыкается, перья рассыпаются прахом, не оставляя мне пути к отступлению. И я бы так и шел дальше, волоча за собой свои тяжелые, намокшие, плесневеющие крылья, постоянно оборачиваясь назад в тщетной надежде однажды раскрыть их и уже сделать первый взмах по направлению к небу, если бы не появилась ты. Я видел как ты идешь по пустыне, оставляя за собой тропу из цветов, которые прорастают из следов, оставленных твоими босыми ногами на песке. До тебя я даже не знал, что в моем мире где-то есть пустыня. А еще я не знал, что небо начинается не сзади, а везде, где я захочу, достаточно лишь посмотреть в воду под другим углом и расправить крылья. Ты дала мне его, подарила полностью. Если бы ты дала мне возможность, я бы превратил свой океан в твой сад, лишь бы ты только всегда шла со мной рядом, а когда придет время, выстлать твоими цветами дорогу в мое небо и забрать тебя туда насовсем. И уже там высоко-высоко, в прозрачно-голубой глади небесного океана подарить тебе большой-большой букет цветов, такой, чтобы ты могла спрятаться за ним полностью, улыбнуться, путаясь пальцами в твоих волосах, и сказать: -Здравствуй, златоглавая… Она: Небо Лондона такое же свинцово-серое, как и небо Москвы. Черный кэб услужливо ждет меня у выхода из аэропорта. Диктую адрес гостиницы, в которой останавливаюсь всегда, когда приезжаю сюда по работе. Впервые за долгое время я здесь без своего костюма… Дневной портье меня узнает сразу же и, вежливо улыбаясь, отдает ключи от номера, на столе которого стоит подарок от хозяина отеля – корзина с фруктами и печеньем. Внутри записка: «Thank you for a life vest». Сдержанно и по-английски, вложив в короткую надпись все слова благодарности в этом мире. Впрочем, зря он так. У него были не такие уж и большие проблемы, по крайней мере никаких чудес я не совершала. На мой взгляд… Бросаю сумку в шкаф, решив, что разберу вещи немного позже. Голова все еще немного гудит от бессонницы и резкой смены давления. Было бы неплохо прогуляться, потому, плеснув в лицо несколько горстей прохладной воды, спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Думаю, чашка кофе была бы не лишней. Я все еще помню дорогу до того кафе… Он: Чувство сытости бьет в голову похлеще бокала скотча, делая ноги ватными и наваливаясь на плечи тяжелой усталостью. Хочется лечь и подремать, но я не могу себе этого позволить. Пожалуй, стоит войти хоть в какой-то режим, потому расплачиваюсь за завтрак и иду вперед, решив побродить по улочкам Сити. Мне бы очень хотелось сейчас опять случайно наткнуться на тебя у витрины «City Coffee», но рабочие, как назло, уже давно заделали асфальт, а светофор горел зеленым светом. Знаешь, я когда-то понял одну простую вещь… Любят – это не когда говорят разные слова, целуют, обнимают, заводят детей или строят дома. Любят – это когда смотрят в одну сторону. Вот так вот просто и обычно. Не надо уметь читать мысли, надо просто понимать, в каком направлении они летят и следовать за ними. Мы почти никогда не слышим сами себя, не то, что того, кто нам дорог. Так, может быть стоит остановиться и послушать? Она: Возможно тогда будет гораздо понятнее то, о чем думаешь сейчас ты? Рано или поздно каждый из нас проснется утром с сожалением о том, как он прожил эту жизнь. Всегда хочется вернуться в прошлое и что-то изменить. Где-то промолчать, а где-то наоборот прокричать, где-то прижать к себе, а где-то оттолкнуть, где-то пойти направо, а где-то налево, где-то принять другое решение, посмотреть с другой стороны, остаться дома или наоборот выйти из него на прогулку, завести собаку, купить ребенку игрушку, съесть третье мороженое или бросить курить. Мы все о чем-то всегда жалеем. Так мы устроены, но… я знаю точно, что жалеть нельзя. Все, что было сделано – было сделано исключительно правильно и легло на свое место. И пусть мы даже этого не заметим в жизни, но, возможно, разбив однажды чашку в кафе, мы спасем жизнь сотням и тысячам людей. Ничто не предрешено, но все имеет смысл. Наша встреча летом в Москве не должна была быть, но маленький стеклянный камешек, брошенный в карман, решил, что все будет иначе. Такая маленькая деталь, а столько последствий. В мире слишком много «однажды», но только часть из них перерастает во «всегда». И иногда очень важно то, чего мы сами хотим. Он: Я же просто хочу, чтобы наше с тобой столкновение «однажды» переросло в жизнь «всегда». Без списков и правил, без обид и принципов, без уязвленной гордости и проглоченной горечи, без недочитанных книг и недосказанных чувств, без четких планов и промежуточных целей, без обязательных обедов у родственников и вежливых ужинов у друзей, без случайных слов и намеренного молчания, без улыбки через силу и слез через гордость, без вины и обещаний, без пустой кровати с утра и полного одиночества вечером, без невозможности быть ближе и желания стать как можно дальше, без времени и расстояния…просто в жизнь…всегда настоящую, всегда странную, непонятную, временами забавную, временами печальную, с кучей вопросов и ответов, но всегда, слышишь, всегда совместную! Она: И если будет еще хоть одна возможность, хоть один малейший шанс на то… Он: …что мы с тобой снова встретимся… Они: …я сошью этими алыми нитями наши рукава, чтобы мы больше никогда не смогли их разорвать. Он: Я оборачиваюсь на громкий визг тормозов и… краем глаза выхватываю из толпы кусочек знакомого белого плаща с копной русых волос…Да неужели?! Она: Помогаю женщине с лопнувшим на переходе ремнем сумки собрать моментально раскатившиеся по асфальту вещи, едва не попадая при этом под машину, поднимаю глаза, чтобы извиниться перед перепуганным водителем и вижу высокую темноволосую фигуру, несущуюся во весь опор по улице. Не может быть! Он: Фигура в белым плаще скрывается за поворотом в тот момент, как только я ее увидел. Кажется, мои крылья снова обрели силу, потому что вся улица измерилась в трех шагах. Жаль, что этого было недостаточно для того, чтобы вовремя догнать тебя. Она: Забывая про зажатый в руке тюбик чужой губной помады почти что одним прыжком пересекаю улицу и бегу за тобой. Но разве могу угнаться? Он: Оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, куда ты могла направиться, в какую лавку зайти или где пересечь улицу. Зеленый человечек на светофоре приглашает к переходу, и я вижу твою спину, снова заворачивающую в какой-то одной тебе ведомый проулок Сити. Стараюсь успеть под мигающий свет. Она: Я не знаю, куда ты подевался, потому что, когда я завернула за угол, тебя уже не было. Бегу дальше по улице, на ходу выхватывая телефон и набирая твой номер. И когда сердце уже было готово разорваться от твоего голоса, я слышу механический автоответчик сотового оператора, сообщающий, что твой телефон заблокирован. Он: Выхватываю из кармана телефон и звоню на твой лондонский номер, надеясь, что ты уже поменяла сим-карты…Как жаль, что я по собственной глупости прошел сегодня мимо терминала оплаты, так и не обратив на него внимания. UK ONE обрубил мне столь необходимую сейчас ниточку связи. Она: Пытаюсь собрать мысли и оглядеться, чтобы найти нужные мне события, зацепить правильные ниточки, чтобы узнать, куда ты побежал, как можно тебя найти. Он: Я снова теряю тебя где-то между Пуддинг-лэйн и Монумент, пытаясь разглядеть тебя в огромнейшей толпе людей, выходящих из метро. Если ты спустилась туда, то это конец. Судорожно вспоминаю, в каком отеле ты останавливалась, когда мы познакомились. Кажется это был… Она: MEET ME IN LBH Жирно вывожу это губной помадой на кем-то случайно (хотя, кто сказал, что случайно?) забытом на скамье газетном листе, складываю из него самолетик и швыряю его в сторону Lower Thames St. Подхваченный попутным ветром, он летит в прямо в затылок господина в черном плаще. Он: - Они все выглядят хорошо, а как рот откроют – хоть святых выноси. Кстати, а где этот Лондон Бридж Отель? – Доносится до меня обрывок чьего-то разговора. Точно! Ты останавливалась именно там! Надо сейчас срочно туда! Разворачиваюсь и бегу в сторону Кинг Уильям Стрит. Остается только пересечь мост. Внимательный взгляд снова выцепляет из толпы твой белый плащ и прижатый к уху мобильный телефон, по которому ты с кем-то увлеченно разговариваешь. Кажется, наша встреча будет даже раньше! Она: Испуганная стая голубей взлетает в небо, заставляя меня замедлить шаг и обернуться. Где? Откуда может быть? Знакомая высокая тень мелькая среди прямых углов зданий. Значит, все же получил! Но куда ты несешься? Бросаюсь по параллельной улице за тобой, стараясь удержать твой образ на уровне глаз, но красные сигналы светофора упорно мешают нам пересечь наши линии. Он: Выбегаю на пересечение Лоуэр Тэмс Стрит и Кинг Ульям. Где же ты? Она: Решаю наконец-то сократить расстояние и бросаюсь вниз по подземному переходу на твою сторону улицы. Даже если я и потеряла тебя из вида, я знаю, куда ты направился. Он: Я вижу тебя всего в паре десятков метров от себя, стоящей на переходе. Кажется, что преодолеваю это расстояние одним прыжком, хватаю тебя за руку, разворачиваю к себе и… Она: Кажется, я ошиблась в какой-то улице и потеряла тебя из вида. Внезапно знакомая фигура вырастает буквально из-под земли. Налетаю на тебя сзади, утыкаясь носом в кожаную куртку, желая почувствовать такой родной запах и понимаю, что… Он: - Вам помочь, сэр? – Удивленно распахивает голубые глаза девушка в белом плаще. - О… нет-нет… извините, я… я ошибся… Вы очень похожи на… извините. Хорошего дня. – Начинаю бормотать бессвязные извинения я. Это была не ты… Она: - Мисс, с Вами все в порядке? – Спрашивает меня глубокий, грудной голос, а в темных глазах плещется беспокойство. - Да… извините, пожалуйста. Я обозналась. – Выдыхаю я абсолютно безвкусный воздух. Слишком поздно я поняла, что в нем не будет пачули, гвоздики и черного перца, вечно окутывающих тебя легкой вуалью табачного дыма. - Ничего страшного. О, Джул! – Он берет под руку девушку в белом плаще, похожем на мой, когда та подбегает к нему по переходу. - Привет, Бэн! Ты представляешь, что сейчас случилось… - доносятся до меня их удаляющиеся голоса. Неужели вот так… неужели действительно показалось? Опять зацепилось за рукав и проскользнуло мимо, не дав даже лишней секунды? Он: Я смотрю вслед удаляющемуся белому плащу, исчезающему в потоке людей, переходящих улицу. На светофоре загорается красный человечек… Мое наваждение рассыпается в стеклянную крошку. Она: Выхожу к мосту и облокачиваюсь на перила, глядя в мутные воды Темзы, пытаясь успокоить бьющееся невпопад сердце. Закрываю глаза, привычно видя тонкие красные полосы, пронизывающие все вокруг. Я вижу все… кроме нас… Он: Я стою на мосту и смотрю на темно-коричневое здание Тауэра, на Тауэрский мост, дальше и дальше, на северо-восток. Я пытаюсь увидеть тебя, чтобы прочесть в твоих глаза ответ на вопрос: а суждено ли? Она: И когда мне кажется, что я, действительно была права в очередной раз и все было абсолютно зря… на небе, где-то за моей спиной вышло солнце, ударив мне в затылок теплым лучом. Оборачиваюсь, чтобы увидеть подтверждение своей догадке, пропуская взглядом большой красный даблдекер… Он: Я оборачиваюсь на легкий теплый ветерок, принесший мне на себе запах красных апельсинов с корицей. И в этот момент, в ту самую секунду, когда мимо меня проезжает красный даблдекер… Клянусь Богом, я увидел… я понял, что мимо меня только что ловко лавируя в потоке машин проскочила алая нить, вплетаясь в общий узелок. И все сложилось в голове. От первого момента и до последнего. От не заводящегося мотоцикла, до девушки в белом плаще… Я поднимаю глаза и вижу… Она: … оказавшегося невесть как на противоположной стороне моста… Они: ТЕБЯ! Она: До сих пор я с трудом понимаю, как ты перебрался ко мне через мост… Он: Я не могу поверить в то, что могу сейчас протянуть руку и коснуться тебя. Она: Ты касаешься моих волос, и я вижу на левой руке, рядом с ремешком часов свой браслет, который потерянными бусинками остался в твоей чайной банке… Он: Ты носишь на шее в изящной серебряной оправе мою голубую стекляшку… Она: Мне ничего не остается делать, как только тянуться к тебе, поднимаясь всем своим существом над мокрым асфальтом, с ощущением, что меня больше ничто не держит на земле, кроме твоих рук. Он: Я сжимаю твои плечи все крепче, убеждая себя, что это не очередной сон, что это не внезапно вышедшее из-за облаков солнце соткало твой образ из своих лучей, который утечет сквозь пальцы с первыми же каплями серого весеннего дождя. Нет, только не сегодня, только не сейчас…и мои губы касаются твоих, чтобы сделать хоть глоток теплого, упоительно пахнущего красными апельсинами света. Она: Губы щиплет пряный привкус черного перца и гвоздики, обволакивая меня запахом обожженного дуба и табака. Это действительно ты. Только ты можешь так целовать. Я закрываю глаза и вижу, как слегка подпаленная на конце алая нить опутывает наши руки, связывая их вместе, признавая нашу победу. Мы выиграли это право на счастье. Он: Я чувствую, как запястья начинает знакомо приятно покалывать и понимаю, что вот сейчас уже суждено. Уже ничего не изменишь больше того, что сделали мы сами. Кажется мои крылья разорвали в клочья куртку сзади и распахнулись всему миру, чтобы я мог обнять ими тебя, унося в свое небо. И, кажется, прошла целая вечность, прежде чем я снова смог опустить тебя на мягкий ковер из твоих цветов. Они: Я смотрю на тебя и все то, что хотелось сказать, все то, что было в мыслях, все то, что не давало спать, мучило и постоянно откладывалось на потом…сейчас просто не имеет значения. Все задуманные слова рассыпались гладкими разноцветными стекляшками. Остались только «мы» и ничего лишнего. - Я умирал без тебя. - Я только сейчас вспоминаю, что такое жить. - Сколько у нас есть? - Как всегда – три дня… - А что бы ты сказала, если бы у нас было гораздо больше? Настолько, насколько это вообще возможно. Я все еще имею привилегию пользоваться твоей оранжевой комнатой? - Да, конечно, но… как же твоя работа? Неужели ты все бросишь? - Нет. Я уговорил своего агента устроить нашему театру гастроли в Москву. Авантюрно, конечно, но, почему бы и нет? Давно пора было расширять географию выступлений. - А что потом, когда гастроли кончатся? - Не все ли равно, как далеко дом, в который возвращаешься после работы? Если уж совсем от меня откажется кино, то буду преподавать в России английский язык детям. Оба лица озаряют улыбки. - Я думаю уже, что нет ничего плохого в идее жить на два дома. Потому что за эти две недели я сумела открыть в Лондоне филиал своей фирмы, чтобы бывать тут еще немного чаще. Это еще более авантюрно, чем твои гастроли, но…кто сказал, что не получится? Приютишь меня у себя? - С одним условием. - Каким? - Могу я пригласить тебя на свидание? - Я уже на него согласилась. Мы уходим по мосту туда, где в просвете серых облаков появляется кусок чистого, голубого неба. Эта весна будет не такой, как все остальные. И только за нашими плечами остаются два совершенно разных города, разделенных временем и расстоянием, в одночасье превратившихся в один, навсегда связанный единственной красной нитью.