My Medicine

Свобода не там, где нет стен, а там, где их не чувствуешь. Автор неизвестен. Жгучий, пронизывающий до костей холод, бешеная вьюга и ужасно сильная метель – вот то состояние природы, что на данный момент мог видеть молодой парень из небольшого окна своей пустой и одинокой комнатки. Ветер бушевал, заставляя комья снега подниматься и кружиться в воздухе, не давая людям никакой возможности защититься от болезненных снежинок, неприятно колющих замерзшее лицо. Сейчас было около десяти часов вечера. Парень точно не знал, лишь мог предположить, так как в его комнате не было часов. Были только стены. Серые... Серые... Серые стены. Они давили. Они пугали. Они поглощали в себя ту малейшую долю энергии, которая скапливалась в его хрупком тельце за ужасно короткий, сонливый и пустой день. Стены... Как же хочется избавиться от них. Как же хочется убежать, скрыться, спрятаться и забыться. Но он не может. Единственное спасение для него – это закрыть глаза. Закрыть глаза, закрыться от всего, что его окружает, и не видеть того Ада, что приходится проходить каждый божий день, находясь здесь. Не видеть тусклой лампочки над самым потолком, пыльного окна, порой единственного источника света, грязных серых стен, от которых буквально бросает в дрожь. Не вдыхать тошнотворный запах привычных лекарств и накрахмаленных бинтов. Не осознавать, что они туго сжимают твои тонкие запястья, локти и часть худого впалого живота. Но вечно спать не возможно. Нельзя закрыть на все это глаза. Он мог не видеть, но он продолжал чувствовать. Его сердце продолжало биться, продолжало гонять кровь по венам и артериям, продолжало настойчиво стучать. Хотел ли он остановить все это? Хотел ли перестать дышать и быть таким жалким, беспомощным, отвратительным самому себе? Он хотел, еще как. Он хотел кричать оттого, что не мог терпеть свое тощее немощное тело, свои руки с выпирающими венами и ноющими шрамами, да отметинами, свои неестественно худые ноги, свои волосы, торчащие во все стороны и порядком грязные. Ему хотелось рыдать, плакать, стонать. Хоть как-то вытеснить то всепоглощающее чувство ненужности, паранойи и страха. Он хотел выть, хотел заглушить душевную боль своим истеричным криком. Так, чтобы заложило уши, так чтобы не чувствовать ничего кроме жуткой боли в горле, когда он сорвет себе все связки. И он кричал. Сжимал тонкую простынь в руках, извивался и хватал ртом необходимый воздух. Грудь слишком быстро поднималась и опускалась, мышцы сжимались от усилий порвать жалкую тряпку, зажатую между пальцами. Он пинал кровать ногами, продолжая неестественно громко кричать. Не важно, слышал ли его кто-нибудь, не важно, хотел ли он быть услышанным. Он просто боролся, как умел, насколько позволяли силы и разум. Он делал все, что только мог. В его маленькую комнатку ворвались люди. Как всегда они что-то громко говорили, пытаясь заставить парня замолчать. Они держали его плечи, ноги, держали его тело, больно сжимая руками и вдавливая в кровать. Он слышал топот ног, женский и мужские голоса, слышал ненавистные, но до жути знакомые слова. Название успокоительного и шуршание упаковки, а затем хруст стекла. Открытие ампулы. Тонкая игла вонзилась в руку у локтя, но парень продолжал возиться, не давал сделать себе больно и пытался избавиться от рук, с силой вдавливающих его в жесткий матрас. Его держали все крепче, больнее сжимая запястья и давя на грудную клетку, тем самым прерывая поступление кислорода в организм. И он сдался. Он всегда сдавался, потому что слишком слаб, чтобы бороться и сопротивляться. Он бы не попал сюда, будучи сильным и здоровым. Его бы не держали тут уже третий год. Он бы не был болен. Игла вошла глубоко под кожу, и лекарство потекло по венам, разнося сильнейшее успокоительное, от которого парень начал тут же засыпать. Его глаза закатились, а руки ослабли, пальцы разжали края простыни, и те повисли на кровати рваными, мятыми клочками. — Молодая медсестра, строго соблюдая все правила, заполняла анкету нового больного, поступившего вчера поздно вечером. Резким, непонятным почерком она выводила имя и фамилию прибывшего, его возраст и наименование заболевания. Из конца коридора доносились приглушенные тяжелые шаги, и девушка подняла глаза вверх, приветливо улыбаясь подошедшему врачу. — Новенький? — Только вчера поступил. — Что-то серьезное или так? Он лениво потянулся, зевая и прикрывая рот рукой. Его не сильно волновал ни один из его пациентов. Его ничего не волновало, кроме жены, которая ушла от него две недели назад и сына, которого забрала с собой. Ему не было особого дела до тех людей, что ежеминутно корчились от боли за каждой закрытой дверью этой чертовой клиники. Но он не был черствым, нет. Несмотря на все, он оставался человеком, глубоко внутри сочувствовавшим каждому больному. Он спасал жизни и помогал по мере сил, знаний и эффективности нужных аппаратов и лекарств. В его жизни не должно было существовать никаких ошибок. И это страшно. Страшно пытаться всегда делать все правильно, когда ты не имеешь ни малейшего понятия, что в голове у человека, сидящего напротив тебя. Что он чувствует, что у него болит и что его беспокоит. Страшно не знать, как следует его лечить и от чего спасать. — Пока не известно. Его привезли с порезами на руках. Он был без сознания, доставили поздно вечером. — Почему к нам? — Не первая попытка, поэтому решили сразу сюда. Врач потер уставшие глаза, которые не видели за ночь ни минуты сна и теперь жутко болели. Он был сильно уставшим и вымотанным. Он не был в отпуске уже три года и за все это время ни разу не пропустил своего дежурства. — Говорят, что он непростой пациент. Кажется, он наблюдался у психиатра до этого, но ему ничем не смогли помочь. — Непростой говоришь. - Он облокотился о стойку, за которой сидела девушка. — Мало нам Томлинсона, так теперь еще и этот. — Его зовут Гарри. Гарри Стайлс. Врач качнул головой, запоминая имя и фамилию поступившего. Он развернулся и направился в ту сторону, откуда только что пришел. Он не мог оставить Луи без присмотра надолго. Слишком высок риск повторения приступа. Но парень вообще не подавал никаких признаков жизни. Он лежал, привязанный к кровати, и тихо дышал сквозь глубокий сон. Слишком сильная доза успокоительного действовала безоговорочно и как следует. Луи спал. Сейчас он был спокоен и умиротворен. Никаких истерик, криков и никакой боли. Лишь сон без цветных картинок. Просто часы, проведенные наедине с собой, когда ничто не мучает и не тревожит тебя, когда ничего не мешает жить и дышать. — — Что тебя беспокоит, Гарри? Почему ты сделал это? — больничный психиатр проговаривала довольно заученную и забитую фразу. Она повторяла ее по несколько раз на дню. Ее жизнь была отдана работе и тем людям, которым, возможно, она сможет помочь. Женщина выбрала не самый лучший для себя путь, но определенно самый благородный. Да, и был ли у нее выбор? После смерти мужа уже ничто не могло вернуть ее к нормальной жизни. Она – психиатр, лучший врач в своей области, не могла помочь самой себе. Единственным выходом она видела посвятить себя своим пациентам и спасти их жизни и судьбы, раз со своей не вышло. — Мне было очень плохо. — Что-то случилось? Парень покачал головой, безразлично озираясь вокруг. Серые стены. Ну, можно сказать ему повезло - белые были бы ужасны. Мама позаботилась о нем. «Да, спасибо, мамочка мне определенно станет тут лучше». Его лицо исказила недобрая усмешка, и он перевел взгляд на женщину перед собой. — Ты не хочешь говорить об этом? — А Вы хотите? — Да. — Но не должны. Женщина неуверенно погладила парня по руке и тепло ему улыбнулась. Ее глаза были глубокого серого цвета, они занимали половину ее уставшего, но красивого лица. Одна деталь, что поразила парня больше всего - они были бездонно наполнены грустью и тоской. — Именно. Я хочу этого. Гарри пожал плечами и убрал свою руку под одеяло. — Долго я еще пробуду здесь? — Сколько понадобится, чтобы привести тебя в норму. — В норму, - он хмыкнул, тихо пробормотав это еще раз. — Что значит норма? — Быть здоровым, я полагаю. — Она улыбнулась растерянному пареньку, а ее сердце сжалось от тоски. — Мы обязательно вылечим тебя. Возможно, потребуется время, и тебе придется провести тут пару недель, а может и месяцев. — А если я буду вести себя хорошо? — В его словах прозвучала детская надежда. Как та, когда малыш делает что-то плохое, а после просит прощения за содеянное и надеется, что его не будут наказывать, а снова дадут выйти во двор на прогулку. Женщина удивилась такой быстрой смене его настроения, но решила не давить уж слишком. — Тогда ты поедешь домой. Гарри резко замотал головой, стараясь успокоить дрожащие руки, и тут же побледнел. — Нет, я не поеду домой. Не поеду, не поеду. Нет! — Успокойся, тихо-тихо. — Женщина присела перед парнем на колени и погладила его по голове. — Не поедешь домой, хорошо, останешься пока что здесь. В коридоре с грохотом хлопнула дверь, и звук эхом раздался в полупустом помещении. Наверняка, соседняя палата или какая-то комната поблизости. До мальчишки с кудрявыми волосами и женщины, сидящей на коленях перед его кроватью, донесся мужской крик « Очнулся. Ножницы » и снова хлопок дверью. — Кто очнулся? — Гарри перевел свои чистые огромные глаза на психиатра. — Луи, наверно. По времени уже должен. — А зачем ему ножницы? — Чтобы перерезать веревки. — Веревки? — Его привязали к кровати, чтобы он не поранил себя. — Ему плохо? Женщина тяжело вздохнула и присела на край кровати Гарри, дергая пуговицу на своем белоснежном халате. — Он тоже хотел покончить с собой? Она покачала головой. Ее красивые глаза стали еще печальнее, а уголки губ слегка подрагивали. — Больше нет. — Раньше пытался? — Он самый сложный пациент в нашей клинике, Гарри. Он лежит тут уже третий год. Гарри перевел взгляд на стену и перевернулся на бок. — У него тоже комната с серыми стенами? — Да, точно такая же, как у тебя, и он ненавидит это. — — Ты опять кричал, малыш. — Я больше не могу. Пусть все закончится. — Луи лежал на своей кровати, уткнувшись носом в подушку, и тихо всхлипывал. Его голос был грубым, а говорить было довольно сложно. Из-за сильного крика он все-таки повредил связки и теперь выдавливал слова через силу. — Я устал. Я хочу прекратить все это. — Ты сильный, Луи. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречала. Психиатр нервно грызла колпачок ручки и наблюдала за парнем перед собой. — Я? — Он резко вскочил и приблизился вплотную к ее лицу. — Да, вы смеетесь надо мной. — Не смеюсь. — Женщина перевела дыхание, порядком испугавшись поведения своего пациента. — Я правда так считаю. Луи уронил голову на колени, начиная покачиваться из стороны в сторону. Он тихо застонал, случайно задевая локоть на правой руке и глядя на след от укола. На запястьях остались синяки, и он готов был поклясться, что на груди так же остались отметки. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается и болит со страшной силой, а потом немеет, как рука, когда отсидишь ее в неудобной позе. Это могла быть какая-то очень важная часть. Например, легкие, которые устали вдыхать больничный, сладковатый запах или сердце, утомленное бесконечными страданиями, а могла быть и душа, увядающая с каждым днем от безнадежности, отсутствия каких-либо чувств, кроме боли и нехватки чего-то очень важного. Луи не знал, чего же ему не хватает, но сильно и страстно этого желал. — Вчера у нас появился новый пациент. Ты слышишь меня, Луи? — Мне нужно что-то. — Что именно? — Я не знаю, я просто чувствую нехватку чего-то очень важного прямо здесь. — Парень поднял голубые глаза на психиатра и осторожно, как бы боясь, провел ладонью по груди. — У тебя есть родные, Луи? — Нет. Я не знаю. — А что ты будешь делать, когда уйдешь отсюда? Куда пойдешь и чем будешь заниматься? Луи пожал плечами, притягивая колени ближе к себе и обнимая их руками. Его глаза с тоской смотрели в окно невидящим, стеклянным взглядом. — Хорошо. Ты хочешь что-нибудь мне рассказать? Может, объяснить, почему ты кричал? Шатен закусил губу, уже изрядно пострадавшую и слегка кровоточащую, и покачал головой. — Тебе тяжело говорить или ты не хочешь? — Мне чего-то не хватает. — Он упрямо уставился на психиатра, пытаясь донести до нее, что его серьезно что-то беспокоит. Он машинально положил холодную ладонь на грудь и закрыл глаза. — Тебе холодно? Парень покачал головой. — Может, хочешь поговорить с кем-нибудь кроме меня? Встретить старых знакомых? — Нет. — Хм... - Женщина осторожно щелкнула колпачком ручки. — Ты любил кого-нибудь, Луи? Раньше? Томлинсон безжизненно уставился в потолок, напрягая все свои силы, чтобы вспомнить, но все, что он знал и помнил, было смутно и неточно. Но одно он понимал достаточно ясно – перед тем как попасть сюда, он чувствовал холод и сырость. Это было страшно и невыносимо тяжело. Но, к сожалению, это все, что он помнит. Поежившись, парень нахмурился, еще сильнее прижав колени к груди, и полностью замкнулся в себе.