My Medicine

— Ты отлично рисуешь, Гарри. Я думаю, что у тебя талант. — Ко мне кто-нибудь приходил? — Парень продолжал что-то обводить на небольшом клочке бумаги, пропустив комплимент мимо ушей. — Твоя мама. Она беспокоится. — Кто еще? — Кажется, парень. Он сказал, что будет сидеть здесь, пока мы не позволим ему войти. — Ему нельзя ко мне? — удивленно и по-ребячески спросил Гарри. — Конечно, можно. Просто ты никого не хочешь видеть и... — Скажите, что я хочу побыть один. — Я передам ему. — Психиатр каждый день приходила к Гарри, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. Он вел себя, как обычный подросток, обиженный или рассерженный на что-то. Он мало говорил и отвечал только по необходимости. Практически никуда не выходил и все время сидел в своей палате. — Гарри? Можно я спрошу у тебя совет? Парень удивленно поднял на женщину свои красивые зеленые глаза и кивнул. — Что может не хватать человеку вот здесь? — Она приложила ладонь к груди и в ожидании посмотрела на своего пациента. — Зачем Вы спрашиваете? — Один очень хороший, но одинокий человек недавно сказал мне, что ему что-то не хватает прямо здесь. Я не могу этого понять, а он не хочет мне объяснять. — Я не знаю. — Гарри пожал плечами и полностью сосредоточился на своем рисунке. — Кудрявый парень провел в клинике уже пять дней, но так ни с кем и не разговаривал, кроме психиатра, положенного ему по правилам, и лечащего врача. Он не хотел ни с кем обсуждать свои личные проблемы. Зачем? Все равно никто не поймет. Он пытался достучаться до своей матери, друзей, объяснить насколько ему тяжело и больно, но никто не хотел слушать. Они думали, что скоро все пройдет, и не стоит сильно об этом беспокоиться. Все же проходит? Человек привыкает ко всему. Но Гарри не привык, не справился сам. Ему всего семнадцать. Ему нужен кто-то, кто бы помог ему пройти через все это, помог справиться с той дырой, что образовалась внутри и не исчезает вот уже полгода. Не все душевные раны заживают быстрее синяков на коленке. Некоторые остаются с тобой на всю жизнь и иногда кровоточат. Гарри устал плакать, устал быть непонятым и одиноким, устал, что никто не отзывается на его безмолвные крики о помощи, так как просить об этом вслух, он уже перестал, боясь показаться слишком назойливым. Он потерял себя в тот самый момент, когда услышал о происшествии, случившемся шесть месяцев назад. Он умер внутри в ту самую секунду. Почему никто этого не понял? Почему не заметил этого? Почему вместо того чтобы выслушать, его отправили к психологу, посчитав что проблема решена? Гарри откинул скомканное одеяло и влез в больничные холодные тапочки. Он взял теплый бардовый свитер с собой, не надевая, и вышел в коридор. Это был от силы второй раз, когда Гарри позволил себе выйти. Его не запирали в своей комнате, понимая, что парень вполне здоров, лишь чем-то очень расстроен и не может самостоятельно с этим справиться. Он сам не хотел кого-либо видеть и предпочитал быть сам по себе. Стайлс взглянул на бледных, таких же потерянных людей вокруг и пошел вдоль длинного коридора по направлению к широкому холлу, где часто сидели посетители. Здесь также стояли автоматы с различной едой, книгами, напитками и журналами. Когда Гарри стал более или менее ориентироваться, он встал у стойки с книгами и взял одну в руки, начиная тихо перелистывать страницы. Не то, чтобы ему было здесь скучно. Совсем нет, но книга бы ему точно не помешала. Гарри любил читать. — Как он, доктор? — Моя дорогая, Джоан, если бы были какие-то изменения, я бы тут же вам сказал. — Но у него опять был приступ... — Сейчас все в норме. Он в стабильном состоянии. – Гарри вздохнул и отложил книгу, уже собираясь взять следующую. — Луи - сильный мальчик, он со всем справится. «Луи?» Кудрявый парень повернул голову в сторону говорящих, и заметил своего лечащего врача и печальную, явно уставшую женщину. Доктор держал ее за плечи, осторожно поглаживая и успокаивая. Он был намного выше ее, и Гарри впервые увидел, чтобы этот мужчина проявлял такую заботу и был всерьез озадачен. «Кто такой этот Луи? И почему эта женщина еле сдерживает слезы?» — Но он здесь уже три года. Почему мы не можем все ему рассказать? Он бы поправился гораздо быстрее. Ему тут плохо. Джоанна все-таки заплакала, положив изящные тонкие руки на свой большой живот. Только сейчас Гарри заметил, что женщина ждет ребенка. Доктор усадил ее на рядом стоящие стулья и сел рядом, продолжая заботливо поглаживать ее по плечу. — Милая моя, Вы же прекрасно понимаете, что мы не знаем, как он может отреагировать. Он не помнит того, что у него есть семья. Он не помнит, что имеет мать, сестер, отчима. Он думает, что совершенно одинок, что один в этом мире, понимаете? «Понимаю». Гарри повернул голову к стенду с информацией и сделал вид, что увлечен рассматриванием программы городских мероприятий на будущую неделю. — Почему же нельзя сказать ему, что мы все существуем? Почему? Доктор устало потер глаза, снимая очки и протирая стеклышки краем халата. Он уже столько раз объяснял бедной женщине, почему нельзя сказать ее сыну всю правду, но она приходила сюда каждые три дня и всегда плакала. Это невыносимо. Невыносимо видеть ее страдания, когда она вот-вот собирается родить. — Извините, Джоанна, но мне пора идти. Вы должны позаботиться о себе и родить здоровых малышей. Не беспокойтесь о Луи. Он в порядке, пожалуйста, идите домой. Доктор встал со стула и направился в противоположную сторону от холла, создавая гулкое эхо своими тяжелыми шагами. На соседних стульях сидело еще человек шесть, но каждый занимался своими делами. Кто-то просто ждал, кто-то уже делился новостями и своим самочувствием со знакомыми, друзьями или родными, а кто-то сидел и читал книгу. — Простите, я могу чем-то вам помочь? — Гарри протянул руку женщине, которая пыталась встать, но это давалось ей с трудом из-за большого живота. — Нет, спасибо. Ты ничем не сможешь мне помочь. — Джоанна грустно улыбнулась, и у ее глаз появились морщинки. Она смахнула оставшиеся на ресницах слезы и посмотрела на Гарри. — Ты тоже лежишь тут, верно? — Да. Уже неделю. — Я надеюсь, что ты скоро поправишься. — Она ненадолго замолчала, рассматривая молодого парня перед собой. — Мой сын лежит тут уже третий год. — Я очень сожалею. — Не стоит...эм...как твое имя? — Гарри. — Гарри, — повторила она. — Будь хорошим мальчиком и поправляйся скорее. Женщина кивнула ему с все той же грустной улыбкой и направилась к выходу, по пути доставая из сумочки телефон. Какого это каждый раз сообщать своим родным, что ничего не изменилось? Что все по-старому и никаких улучшений не предвидится? Каждый раз разбивать вдребезги эту ничтожную каплю надежды? Понимать, что возможно, все уже никогда не будет хорошо? Это безумно страшно и чертовски тяжело. Гарри горько вздохнул, медленно шагая по длинному коридору, ведущему к его собственной палате. «Кто такой этот Луи?» Перед его глазами до сих пор стоял образ его бедной мамы, чье лицо выражало неимоверную тоску и боль по сыну. Неужели Энн тоже настолько беспокоится о нем? Неужели его мама тоже желает, чтобы он поскорее выбрался отсюда и стал снова тем милым, кудрявым пареньком с прекрасной, солнечной улыбкой и легким характером? Возможно, это так. Но даже если он и вернется к нормальной жизни, все уже не будет как прежде. Никогда не будет. Он изменился и навряд ли кто-нибудь когда-нибудь заставит его быть снова счастливым и радоваться жизни как раньше. Никто не сможет рассмотреть в нем тот огонек, что теплится еще где-то глубоко внутри. Но за всеми несчастьями, проблемами, сломанными мечтами и потерями его просто не видно. И никто и никогда его уже не увидит. Гарри приближался к дверям своей палаты, пробегая глазами по соседней двери. Он сразу же вспомнил крик врача, что донесся до него в первый день его пребывания здесь. « Очнулся. Ножницы ». Его любопытство оказалось слишком сильно, а желание увидеть, кто же такой этот Луи, заставило парня на секунду остановиться и заглянуть в прозрачное окошечко на двери. Он заметил психиатра, что каждый день приходит к нему, и тихонько постучал. Что им двигало в тот момент? Он точно не знал, но образ той женщины, Джоанны, все никак не мог испариться из его памяти. — Гарри? Что ты тут делаешь? Тебе нужна помощь? — Психиатр взволнованно привстала с кровати, на которой сидела, и обратила все свое внимание на Стайлса. — Нет, все в порядке. — Парень медленно приблизился к прикроватному стулу и бесцеремонно сел на него. — Тогда, почему ты здесь? Гарри не ответил. Он неотрывно смотрел на худого парня, который с силой прижимал к своей груди острые колени и, нахмурившись, наблюдал за кудрявым парнем перед ним. — Гарри? — Психиатр дотронулась до плеча Стайлса, и тот, не ожидая прикосновения, вздрогнул. — Я хотел увидеть Луи. — Почему? — Я... — Гарри замялся, тут же понимая, что не может сказать о том, что познакомился с его мамой несколько минут назад. — Мне было интересно. Луи в последний раз окинул взглядом присутствующих и отвернулся к окну, до побеления костяшек сжимая края простыни. — Он говорит? — с интересом спросил Гарри. — Когда хочет, да. Ты тоже иногда так делаешь. — Женщина тепло улыбнулась, радуясь тому, что ее пациент хоть к чему-то проявил интерес. — Ты хорошо чувствуешь себя, Гарри? — Да, вполне. — Мне нужен ключ от палаты, а доктор унес его с собой. Ты бы мог посидеть здесь, пока я не приду, и позаботиться о Луи? Ему нельзя никуда выходить. — Ладно. — Ладно, - повторила психиатр и с опаской покосилась на шатена, который продолжал невозмутимо глядеть в окно. — Я скоро вернусь. За ней закрылась дверь, и Гарри переключил все свое внимание на парня перед собой. Не очень темные волосы, красивое, но ужасно бледное и усталое лицо, потухший взгляд голубых глаз и тонкие израненные губы. Он был красив. Луи тяжело вздохнул, обвел свою палату невидящим взором и поежился, крепче обнимая себя за коленки. — Тебе холодно? — спросил Гарри. — Мне не нравятся эти стены. — голос Луи был тихим, но довольно приятным и мелодичным. — Они серые. Они давят на меня. — В моей палате точно такие же. — Гарри начал водить пальцем по краю стула, вырисовывая странные символы и буквы. — И ты не против этого? — Белые были бы куда хуже. Я не люблю белый цвет. Цвет бессилия, обреченности, белых простыней. Во многих больницах потолок и стены именно белые. И я ненавижу это. — Так же сильно, как я ненавижу серый? — Наверно. Меня зовут Гарри. Шатен пару раз моргнул перед тем, как, казалось, наконец-то увидел кудрявого. Он всматривался в черты его лица, линию шеи и ключиц, руки, больничные штаны и черную футболку. Он наконец-то увидел его. — Гарри. Мне приятно с тобой познакомиться. — Парень резко приблизился к нему, чуть касаясь коленями. — У меня никогда не было посетителей, знаешь? — Почему? — Я не знаю. Луи растерянно похлопал длинными ресницами и снова поежился, только теперь уже от холода. Из щели у окна неприятно поддувало, и он мог запросто подхватить ангину или что похуже из-за слишком слабого иммунитета. — Вот, возьми. Так будет теплее. — Гарри протянул ему свой свитер и помог натянуть на худое тело парня. Тот казался таким беззащитным, потерянным и разбитым, что Гарри тут же почувствовал себя виноватым. Он вполне здоров, жив и у него есть семья и друзья, а он запирается в своей палате и не желает никого видеть, тогда, как у Луи даже нет возможности так поступать. Он даже не знает о существовании тех людей, которые его любят. — Спасибо. — Он благодарно улыбнулся, и у Стайлса затряслись руки. У шатена были точно такие же морщинки у глаз, как и у его мамы. Это добивало парня окончательно. — Луи? — несмело позвал кудрявый. — Почему ты здесь? — Потому что я ничего не помню, и от этого мне больно. — И поэтому ты кричишь? — Зимой мне всегда хуже. Я плохо переношу холод. И сырость тоже не люблю. — Почему тебе больно, Луи? Что произошло? — Я не знаю, правда. Просто в один день я очнулся тут и больше никуда отсюда не выходил. — Он с грустью посмотрел в окно, а потом снова на Гарри. — Я помню, что мне было тяжело дышать, а моя грудная клетка была перевязана бинтами. Я не мог ходить несколько дней, но потом все прошло. Я не знаю, что случилось со мной, Гарри. Стайлс нагнулся ближе к Луи и сжал его холодную руку в своей. Луи Томлинсон – одинокий и по-своему прекрасный парень. Почему никто не видит, почему никто не чувствует, какой он на самом деле? — Ты очень хороший, Лу... - Дверь неожиданно открылась, и Гарри прервали на полуслове. — Как вы тут? — Психиатр прошла вглубь палаты, наблюдая за тем, как Луи сжимает руку Гарри и нехотя отпускает ее, в упор глядя на женщину. — Все в порядке. — Вот и славно. Думаю, тебе пора, Гарри. — Она тепло улыбнулась обоим парням, но наткнулась на полное безразличие с обеих сторон. Кудрявый не хотел уходить, а Луи не хотел его отпускать. Но прошептав тихое «пока», первый покинул палату, за пару шагов долетел до собственной двери и ворвался в маленькую комнату. Он сел на холодную кровать, впиваясь пальцами в подушку и тяжело дыша. Его взор невольно остановился на серой стене, соединявшей его комнату с комнатой Луи. Он так страстно желал ему помочь, так сильно хотел спасти его. Впервые он почувствовал, что должен бороться, должен быть именно здесь. Вот уже полгода он не жил, а существовал. Полгода его таскали по врачам и клиникам, а несколько дней назад он и вовсе хотел закончить свою жизнь. Его ничего не держало, но скорее он сам так думал. И, конечно же, ошибался. Он и сейчас думал так же, но кое-что изменилось. Он чувствовал, что должен помочь Луи. Спасти сначала его, а потом уже думать о себе. Луи Томлинсон – лучик света, который потерялся в темноте, и никто не замечает, насколько он нуждается в понимании, тепле и нежности. — Так ты познакомился с Гарри? — спросила психиатр после того, как за кудрявым закрылась дверь. Луи тихо кивнул, продолжая смотреть на стул, где только что сидел его новый знакомый. — Он твой сосед. Снова кивок. — О чем вы говорили? Луи все-таки перевел на нее взгляд, и его глаза странно блеснули. Они просидели в молчании пару минут, после чего Томлинсон развернулся к стене и завернулся в одеяло, вдыхая аромат вязанного бардового свитера. Он не был серым. Он не был ярким, но именно такого цвета, который не пугал Луи. Цвет, который ему нравился.