Уничтожить Грейнджер

Все, о чем я вспоминаю - это момент, В который исчезла печаль, Я грустила о падении в пучину страсти, но теперь снова стою на ногах. Я хочу переписать этот рассказ, И не только то, что казалось безумным - Как я могла жалеть о том, что оказалась сильнее, чем я есть? Lara Fabian - I've Cried Enough

Иногда люди даже не задумываются об истинном назначении своих поступков. Люди просто совершают их, как обыденные действия. Просто живут, дышат, делают что-то, а в голове происходит анализ, быстро вертятся шестерёнки, заставляя думать, вспоминать, сопоставлять факты. Иногда, конечно, бывает некое чувство прострации, когда в голове пусто, глаза отрешённые и так... легко. Будто голова напрочь лишена мыслей, анализ не происходит, даря долгожданный отдых, потому что невозможно работать так вечно, правда? У Драко та самая пустота в голове. Так пусто, так тихо, что почти слышно гудение в ушах. Это давит снаружи на виски, заставляя сжать бокал с виски до побелевших пальцев. Драко бездумно смотрит на мирно висящую занавеску, за которой видно окно. Он подносит бокал к губам, делая большой глоток. Рука дрожит, и приходится глубоко вздохнуть и выдохнуть, стараясь хоть как-то успокоиться. Скверный вечер. Драко зло щурится и запускает бокал с недопитым виски в стену. Тонкое стекло распадается на кусочки, осыпая пол, а янтарная жидкость растекается по стене. В воздухе пахнет осенью, виски и страхом. Страх просочился в каждую щель в поместье, заполнил собой всё пространство, наполнил собой все шкафы, посуду, залез за шиворот и даже вытеснил кислород. Смрад страха просочился в нос, заставляя лёгкие рывками выплёвывать его. Драко зарывается трясущимися пальцами в волосы, лохматя их, хотя никогда раньше так не делал. Вечно идеальные волосы приобретают беспорядок, но ему не до внешнего вида. Ему плевать на то, как он выглядит, и на то, что от него едко пахнет алкоголем. Держась рукой за край барной стойки, Драко, пошатываясь, прошёл к дивану, обитому кремовой кожей. Ноги подкосились, и он плюхнулся прямо на диван, издав задавленный «ох». Всё в глазах колыхнулось и закрутилось в бесконечном водовороте событий, возвращая Драко назад, во время, что полностью состояло из вязкого страха. Драко так сильно сжимает челюсти, что впору услышать хруст зубов. Сердце бьётся где-то в районе горла, норовя вырваться наружу. Драко сглатывает и снова находит глазами тело Грейнджер. Красивое изумрудное платье запачкано кровью. Это платье словно олицетворяет репутацию Драко: такое же запятнанное и тоже кровью. Грейнджер слабо скулит, скалясь на Беллатрису, которая заливается хохотом. Драко отводит взгляд, как вдруг его хватают за руку и тянут ближе к Грейнджер. Он прикусывает кончик языка, чтобы не закричать, что не хочет подходить. Он просто не хочет. — Ну же, Драко, давай! Эта грязнокровка не хочет говорить, где её выродки-дружки! Давай, Драко, заставь её говорить! — кричит Белла, сверкая своими безумными глазами в полумраке. А в голове тысячный раз повторяется: «Давай, Драко», — отбивается эхом от черепной коробки и мечется в голове, пытаясь найти выход. И Драко поднимает руку, в которой зажата палочка. Медленно вычерчивает руну, выкрикивая ненавистное заклинание. Грейнджер снова кричит, и крик её режет по натянутым барабанным перепонкам. Она выгибается, едва не ломая себе позвоночник, а Драко смотрит и опускает руку. Белла увлечена, Белла не замечает этого. Заливается смехом, подлетает к Грейнджер и кричит: — Где Поттер и Уизли, бесстыжая дрянь?! А Гермиона почти не слышит, только вновь шепчет: «Я не знаю», — сплёвывая кровь. — Хорошо. Белла поднимается, и Драко смотрит на неё во все глаза. Что с ней?! — Хорошо. Она вновь подлетает к Грейнджер, доставая из ножен кинжал. Лезвие сверкает в свете свеч, холодит все внутренности одним своим видом. Белла хватает Гермиону за руку и приставляет кинжал. Истерический смех снова заливает помещение. — Хватит... — шепчет Драко, пытаясь встать. А комната кружится, кружится и голова. Стены движутся, то наступают на Драко, то удаляются, шелестя занавесками на окнах. Свечи вспыхивают ярким огнём, заставляя жмуриться, а потом резко гаснут, окуная комнату во тьму. Гермиона лежит на полу, устремив невидящий взгляд в потолок. С обнажённой руки тонкими струйками стекает кровь, а Драко во все глаза смотрит на надпись, сделанную Беллой: «Грязнокровка». Драко смотрит и почти не чувствует себя. Создаётся впечатление, что он просматривает чужие воспоминания. Огонь свечей дёргается в последний раз, и до слуха долетает звук захлопывающейся двери. На плечо кто-то кладёт руку, и это почти ломает Драко. Он не готов с кем-либо разговаривать, он не готов слушать и действовать, он просто не будет воспринимать информацию. — Драко, пройдём в другую гостиную. Грубый голос окутывает против воли, а Драко не хочет этого, он ненавидит этот голос и человека, которому он принадлежит, но, несмотря на это, ноги уже несут его к выходу. Драко с трудом садится на диван, его штормит, а горло жутко дерёт, не говоря уже о тошноте. Какой чёрт дёрнул его пить это хреново огневиски?! Драко чувствует тяжесть на своей душе, теперь она стала ещё темнее, и от этого не отмыться вовсе. Пальцами оттягивает горловину рубашки, которая, кажется, душит. Не выдерживает и дёргает её, отчего пуговица отрывается и отскакивает от дивана на пол. Даже чёрная бусинка смотрит на него с жалостью и некоторым презрением. — Идите к чёрту, — шепчет он. — Все к чёрту! Тошнота подкатывает к горлу, а комната снова гаснет в воспоминаниях. Яксли сидит на диване Драко и ухмыляется, смотрит свысока, будто это не он каких-то полчаса назад чуть не наделал в штаны. Пьёт чужой виски, как воду, заглатывает и заглатывает, ставя стакан на стол со стуком. Селвин разместился в кресле. Он пьёт меньше, но тоже усмехается. — Видал, какой шрам Беллатриса сделала нашей грязнокровочке? Грубый смех заливает комнату, и Драко кажется, что ему становится тяжелее дышать. — Нашей? — раздражённо удивляется Драко. Он поднимает брови в вопросе, не сводя напряжённого взгляда с Селвина, который, кажется, ничего не замечает. Делает большой глоток, морщится и отставляет бокал, удобнее устраиваясь в кресле. — Да, нашей. Ты не первый, кто испробовал грязнокровочку на вкус, — ржёт он. Смех на мгновение заглушается стуком мысли в голове. Драко хмурится и отставляет бокал на стол. — В каком смысле «не первый»? — осторожно спрашивает Драко, ощущая жгучее желание ошибиться. Селвин прыскает от смеха. Его взгляд, слега расфокусированный от алкоголя, находит лицо Драко. Лицо искажает противная ухмылка, а изо рта вылетают грязные слова, которые Драко не хочет слышать, в которые не хочет верить. — Помнишь тот день... Точнее, ту ночь, в которую тебе приспичило зазвать нас в Хогвартс, м? — глаза его блестят. — Так вот, пока мои парни мочили твоих школьников, я нашёл комнату, в которой меня с распростёртыми объятиями ждала грязнокровная шлюшка... Драко сжимает кулаки, почти слыша скрип свое челюсти. — ...и как накинулась на меня. Короче, её сладенькое тело пришлось мне по вкусу. О, а как она кричала. М-м, просто прелесть. Ну, ты же знаешь, её трахать приятно. Уверен, ты не раз ей вставлял... Драко был не так пьян, как они. Вскинуть палочку и направить её на Селвина — секунда дела. Рука вычерчивает знакомую руну, а воздух разрезает крик. Бокал падает на пол, заливая ковёр недопитым огневиски, что растекается, впитываясь в светлый ворс.

***

Занавеска в спальне слабо колышется, пропуская лёгкий пряный аромат опавших листьев. Осень наполнила собой комнату, мягко окутывая застывшую на одном месте Гермиону. Тёмные ресницы слиплись из-за слёз, которым она позволила течь по щекам, опадая на ткань платья, что быстро впитывала влагу в себя. В комнате пахло не только осенью. Воздух был наполнен густым запахом крови и пониманием. Дрожащие пальцы Гермионы перебирали испачканный кровью подол платья. Свежие раны левой руки болезненно ныли, но Гермиона не смела опустить взгляд на ненавистную надпись. — Грязнокровка... — одними губами произнесла Гермиона, быстрым движением языка увлажняя их, ощущая на языке солёность. Двадцать минут назад её перенесли в спальню, и все эти двадцать минут она сидела на кровати, смотря в одну точку. А мысли тягучие, мысли вязкие, растягиваются, заполняют всю комнату, заползают в лёгкие, мешая дышать. Вздох — в лёгких гниль, словно под опавшими листьями. Шелестит, копошиться, зовёт к себе. Выдох — а дышать не легче. Воздух перекрыт. Воздуха нет. А зачем он нужен? Зачем, если всё потеряно. Она не смогла помочь Гарри и Рону, она в заключении у этого ублюдка, а теперь она просто девушка для ритуала Волан-де-Морта. Мир померк, мир исчез. Часы остановились, им больше незачем жить. Время растянулось, износилось. Гермиона переводит глаза на окно, за которым тьма. Едко пахнет дождём. Слишком холодно и слишком влажно, но это не важно. Там, за окном, тьма зовёт в свои объятия, и так хочется поддаться, ринуться к ней, как к единственному освобождению. И часы из коридора будто услышали мысли Гермионы, вновь зашлись, заработали, отстукивая секунды. Тихие, почти неслышные звуки отбивали в голове Гермионы слова: давай, давай, давай. Давай, Гермиона. Давай, освободись. Это же часы виноваты, верно? Часы заставили её подняться с кровати, безвольно переставляя ноги. Часы нашёптывали, настукивали ей указания. Давай, Гермиона Джин Грейнджер, освободи себя. Гермиона останавливается прямо перед распахнутым окном, за которым тьма, свобода. Они, как русалки зазывали своим пением моряком, зазывают Гермиону к себе. Только она не моряк, она грязнокровка. В голове становится пусто и тихо. Так почти давяще, почти страшно, необходимо. Необходима просто тишина, покой. Эти дни не только изрядно потрепали её, они сломили напополам, выкинув, как безвольную тряпичную куклу, которая уже не нужна. Ах, нет, нужна. Её ещё используют для грязного ритуала Волан-де-Морта, что б он сдох. Губы Гермионы растягивает улыбка, почти такая же больная, как и у Малфоя раньше. Вот только сегодня пировать будет она. На свободе. Гермиона осторожно стаёт на подоконник, держась руками за оконную раму. Огонь уже лижет ей пятки, а трос вдруг обрывается. Впереди уже нет спасения, если оно и было. Впереди только бездна и темнота. Вязкая, холодная, но — к чёрту — освободительная. Она не привыкла сдаваться, она никогда не сдавалась, она не из таких. Но она устала постоянно убегать от этого огня. Просто устала. Лучше остановиться и спрыгнуть с троса вниз. К чёрту огонь, к чёрту размытое, такое эфемерное спасение. Его нет. Не для неё. Лучше ведь спрыгнуть самой, чем отдаться огню? Гермиона закрывает глаза, по щеке скатывается слеза. К чёрту жизнь. Они сломили её, он сломил. — Победа на твоей стороне, Малфой, — шепчет она, чувствуя, как в лицо дует ветер. — Простите, Гарри, Рон... Джинни. Простите...

***

Мир рушится, Драко, рушится. Твой маленький мирок, что ты так тщательно выстраивал, замазывал щели, он раскалывается на маленькие кусочки. Ты этого хотел? Драко жмурится, боясь открыть глаза и заглянуть в эту тьму, потому что она утянет его за собой, поглотит полностью. Когда план «Уничтожить грязнокровку» обрёл такой поворот? Хотя... Ты же хотел уничтожить её, верно? Чудесно, радуйся, Драко, максимум через месяц она умрёт. — Нет! — хриплый вскрик раздался в тёмной комнате. Драко подскочил с дивана, рухнув на него обратно, схватившись руками за голову. Всё кружится. Так темно и размыто в комнате, что почти хочется кричать. С третьей попытки поднявшись, он, шатаясь, побрёл на второй этаж, где находилась Грейнджер.

***

В глазах всё размывается от слёз. Последний всхлип срывается с губ перед тем, как... Распахивается дверь в спальню, заставляя Гермиону вздрогнуть. Раз — и она оказывается ногами на полу, крепко прижатой к чужому телу. — Дура... Грейнджер, какая же ты дура... — чьи-то губы шепчут в волосы. И Гермиону прорывает. Слёзы льются по щекам, плечи вздрагивают, и она рыдает, как не рыдала ещё никогда. Рыдает и лепечет срывающимся голосом, уткнувшись в чужую грудь. А его руки так крепко прижимают её, нежно гладят по спине. Гермиона рыдает, выплескивая всё, что накопилось за это долгое время. Рассказывает про Гарри и Рона, которые сейчас неизвестно где, неизвестно что с ними. А она так рвалась помочь им, но не смогла, потому Нотт увёл её из Большого Зала, перенёс в Малфой-мэнор, а теперь её используют для ритуала Волан-де-Морта. Рассказывает, захлёбываясь злобой, как ненавидит его. Сжимает руки на его рубашке и не понимает, почему позволяет обнимать себя, зарываться носом в её волосы, поглаживать спину. И не понимает, почему это так успокаивает. До такой степени, что она перестаёт дрожать, а слёзы высыхают на щеках. — Ненавижу, — последнее дрожащее слово повисает между ними. Последняя попытка вернуть реальность, но её нет. Просто нет. Пух — испарилась, исчезла, прямо как эльф. Какого чёрта она успокаивается в объятиях человека, который наслаждался, измываясь над ней?! Теперь, когда она на грани от смерти, погрязшая в душевных терзаниях, с разорванной душой и телом, с бурлящей ненавистью в груди, позволяет обнимать себя тому, кого ненавидит всем сердцем. Это просто нереально, это просто не с ней! Этого не может быть. И почему она не оттолкнёт его, не расцарапает аристократическое лицо, на котором вечно эта гадостная ухмылка? Какого чёрта она продолжает обнимать его, уткнувшись лицом в тёплую грудь, когда он разрушил её жизнь? А разве она уже не сдалась?.. — Умница. Принцесса... — раздался слишком знакомый голос над ухом. Гермиона застывает, когда дверь в её спальню распахивается, и на пороге останавливается Драко Малфой. *All I recall is the moment Sadness is fading away It is for passion I'm falling but now I'm back on my feet again I wanna rewrite the story Not even what seemed insane