Когда-нибудь придет и твой рассвет

К Морфалу на мягких туманных лапах подкрадывалось утро. Болота вокруг понемногу светлели, вновь становясь серыми и сырыми. Лишь один предмет словно впитывал в себя тающую ночь – камень душ в древнем круге призыва. Под гладкой поверхностью камня клубился непроглядный мрак человеческой души. Это была цена, которую предстояло заплатить за возвращение жизни в мертвое тело вампира. Вилбер рассеянно вертел в пальцах стебелек с засохшими, но все еще ярко-синими цветками ядовитого колокольчика и поглядывал на восток. Он тоже остро чувствовал солнце – так, как будто оно уже было в зените, хотя край неба едва-едва посветлел. А когда на землю упадет первый его луч, жалить он будет раскаленным железом. Серана знала это не понаслышке. Даже сейчас, сидя в тени выщербленной временем колонны, она ощущала зуд от солнечного тепла. Когда-то давно – так давно, что с этого «давно» прошла добрая тысяча жизней – Серана каждое утро, если царила ясная погода, забиралась на самый верх сторожевой башни, а то и на ее крышу, и, превозмогая жар и боль, наблюдала за рассветом. Если бы она могла плакать, она бы умылась слезами, но мертвое тело не способно на подобные подвиги. И потому она просто терпела, глядя на красный клубок кипящего солнечного пламени. Вилбер же, ей на зависть, на удивление стойко и легко переносил тяготы существования живого мертвеца. Даже сейчас, когда ей уже хотелось ерзать, он был совершенно спокоен и почти неподвижен. – Заслужил ли тот бандит такую участь? – пробормотала Серана, посмотрев на камень душ. Ее глаза, голодные, с расширенными зрачками, казались осколками этого камня. – Кто знает? – пожал плечами Вилбер. – Лишь богам судить об этом. Вампирша задумчиво прикусила нижнюю губу. Солнце поднималось все выше, в скором времени грозя выйти из-за горизонта, а Фалиона все не было. – Серана, – негромко позвал Вилбер. Вампирша удивленно вскинулась. – Скажи, ты всегда была вампиром? Его любопытство было оправдано и ожидаемо. Удивило Серану другое: то, что вопрос был задан теперь, когда близилось исцеление, а не гораздо раньше. – Конечно, нет. Я тоже была живым человеком… но это было давно, – Серана напряглась, пытаясь вспомнить то, что чувствовала когда-то. Память подсовывала лишь суррогат тех ощущений, осадок, который человеческая кровь оставляла в теле вампира. Собственных воспоминаний о тех временах у нее почти не сохранилось. – Слишком давно. – Наверное, это долгая история. – Очень. – А могу ли я ее услышать? Серана покосилась на Вилбера. Он улыбнулся извиняющейся, обезоруживающей улыбкой. – Придется начать с начала – с самого начала, – подчеркнула она. – Тебе известно, откуда взялся вампиризм? – Потому и спрашиваю, что ничего об этом не знаю, – Вилбер мотнул головой и бросил быстрый взгляд на восточный край неба. Звезды гасли, самые яркие бледнели, превращаясь в молочно-белые точки. Все же солнце его беспокоит. – Первый вампир – вернее, первая, дева Лами Беолфег из недийского народа, была создана Молагом Балом и не добровольно. Но она стала первой из многих. Молаг Бал – могущественный даэдрический лорд, и его воля становится реальностью. Того, кто готов подчиниться, он удостаивает даром, но прежде его доверие нужно заслужить. А значит, нужно быть достаточно могущественным, чтобы выдержать силу этого доверия. – И ты оказалась достаточно могущественной, – утвердительно сказал Вилбер. Серана кивнула: – Я и моя мать. Наша семья – последователи Молага Бала, и в какой-то момент отец отдал нас на церемонию обращения, а уже через нас стал лордом-вампиром. – Церемонию? – Поверь, это было совсем не так, как я обратила тебя, – Серана тут же устыдилась некоторой резкости, проскользнувшей в последних словах. – То, что было с тобой – детская игра по сравнению с тем, что делали с нами. Это все равно, что сравнивать моего отца и какого-нибудь вампира-отшельника из вонючей пещеры. Церемония была ужасающей и отвратительной, но мы приняли в ней участие… и получили то, что имеем. – Ты… – Вилбер немного помолчал, подбирая слова. – Жалеешь, что стала вампиром? Серана ответила не сразу. – Никто раньше не задавал такой вопрос. Да и кому бы в голову пришло спрашивать меня о подобном? – она горько усмехнулась. – Честно? Я не знаю. Я никогда об этом не думала. Могу только сказать, что ненавижу то, что сталось с моей семьей. Да ты и сам все это видел. Моего отца давно уже нельзя назвать сдержанным, и со временем он свел с ума и мою мать. А закончилось все тем, что меня заперли в подземелье на даэдра знают сколько веков, и все это – из самых благих побуждений! – она стукнула кулаком по земле. – Прости, – тихо сказал Вилбер. – Я не хотел ворошить… – Да ничего. Когда-нибудь я должна была это высказать, – Серана вымучила кривую улыбку. – А ты никогда не думала об исцелении? – внезапно спросил Вилбер. Вопрос застал Серану врасплох. – Я… никогда об этом не думала, – призналась она. – Да мы даже не могли допустить подобную мысль. Неподалеку треснула ветка. Оба вампира одновременно повернули головы на звук. Из-за деревьев показалась фигура в мешковатом одеянии с капюшоном. Фалион принял у меня из рук камень душ, осмотрел его и кивнул. – Да, годится. Что ж, приступим? – Приступим. – Ложись в центр круга, – приказал маг, отходя немного в сторону, и повернулся лицом на восход. Я послушно улегся на камень – он был холодным, но жар восходящего солнца сейчас уничтожал любое ощущение холода. Этот жар, ощущаемый каждой частичкой моего мертвого тела… свыкнуться с ним я так и не смог, как ни старался все эти дни. Мало того – солнечный свет утомлял и раздражал. Меня словно спеленали огромным шерстяным одеялом, слишком теплым и колючим. Серана плотнее запахнулась в плащ и надвинула капюшон на лицо. Из тени настороженно поблескивали ее глаза, следя за действиями мага. Я последовал ее примеру. Чернота в камне словно бы съежилась от утреннего света. Фалион нараспев заговорил: – Я призываю царства Обливиона, взываю к тем, кто нам не предки. Внимите моей мольбе! Небо уже стало почти-розовым, прозрачным и ослепительно ясным. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул – чисто человеческий привычный жест. Свет настырно просачивался даже сквозь сомкнутые веки. Обычно, когда смотришь на солнце с закрытыми глазами, мир изнутри окрашивается в пламенно-красный цвет. Сейчас перед моими закрытыми глазами колыхалась едва ли розоватая пелена. Кровь в моем теле почти не двигалась. – Как в смерти заложена новая жизнь, так в Обливионе начинается то, что закончилось, – голос Фалиона набирал силу. – Я призываю вашу силу! Примите наше подношение – эту душу! Воздух вокруг упруго сгустился. Что-то внутри меня сжалось, горло перехватила невидимая ледяная рука, перекрывая доступ к воздуху. Выдох вышел со свистом. Сердце (кто сказал, что у вампиров оно не бьется? Бьется, но очень медленно – ровно настолько, чтобы обеспечить движение мышц) пропустило удар. И в следующее мгновение меня словно окунули одновременно в Море Призраков и драконье пламя. – Как с восходом солнца уходит ночь, вынь эту душу из мрака и вдохни жизнь в это существо! Сквозь жуткую, выкручивающую мышцы и кости боль, сквозь холод и жар я почувствовал, как в меня вцепились руки Сераны – она пыталась прижать меня к каменному кругу. Боль закончилась так же резко, как и появилась. Жар таял, оседая испариной на коже, и меня начало трясти – холод и не думал исчезать, напомнив о том, что я все-таки в Скайриме. Веки подсветило яркой краснотой свежей крови. Я снова жил. Он выгнулся дугой и захрипел, судорожно хватая ртом воздух. Серана сама даже не успела понять, как осознала, что стоит на коленях рядом с ним и пытается удержать его тело, чтобы он себе что-нибудь не повредил. Ведь он становится человеком, а они такие хрупкие… Наконец Вилбер перестал дергаться и обмяк, тяжело дыша. Дыша? Да. Он дышал. Так, как необходимо человеку. Дышал и дрожал – остывшая плоть напомнила ему, что для человека такое состояние неестественно. Его сердце сначала вяло, а потом все сильней и сильней начало биться, качая кровь, разгоняя ее по венам, медленно, но верно возвращая в тело живое тепло. – Ритуал закончен, – проговорил Фалион, опуская воздетые к небу руки – камня в них как не бывало – и направился обратно в Морфал. Серана не обратила на него никакого внимания. Вилбер откашлялся и издал смешок. – Чувствую себя… живым, – хрипловато сообщил он, медленно усаживаясь. И открыл глаза – затуманенные испытанной болью, ясные, чисто-голубые. А какого цвета глаза до превращения были у матери? У отца? У нее самой?.. Серане как никогда захотелось расплакаться. И солнце, первыми лучами приласкавшее болота, было совершенно не при чем. Перед ней было чудо, о существовании которого невозможно было даже догадываться – вампир стал человеком, мертвец ожил. Его жажда прекратилась. – Ты и есть живой, – сказала она. – Снова. Заново родился, можно сказать. – Ну, раз уж я родился, надо это дело отметить! – весело заявил Вилбер, поднимаясь. – И заодно согреться, – добавил он, содрогнувшись всем телом от озноба. – Я и забыл, как тут сыро. Айда в «Верески»? Серана не удержалась от улыбки. – Не откажусь.