Необратимость

Snow patrol — Run

По-быстрому свалить не удалось, и Наташа умело скрывала усталость за напускным спокойствием. Пришлось подписать несколько рапортов по задержанию и переговорить с руководителем операции. Впрочем, рядовые ребята из ФБР тоже хотели перекинуться хотя бы парой фраз с супергероями, а особенно с обворожительной по всем статьям Чёрной Вдовой. Она улыбалась им, подбадривала и просила держаться, и Джеймс снова и снова поражался этой силе духа, ведь знал, каково ей на самом деле. Изредка они переглядывались, и ему тоже, словно в награду, доставалась улыбка, пробуждающая в Джеймсе тепло и трепет. Все эти мысли нужно убить в зачатке, спрятать в тёмные углы сознания, ведь не время и не место, ведь они только что пережили трагедию, ведь, в конце концов, погибли их друзья, а Танос разгуливал на свободе. Существовало столько рациональных и объективных причин «против», что не хватило бы и пальцев рук, но все они теряли какое-либо значение, когда Наташа оборачивалась и смотрела в его глаза.   Сообщала ясно, без утаек: «Хочу сбежать отсюда с тобой». Успокаивал, кивая: «Скоро сбежим, обещаю».   И когда весь официоз был соблюдён, они наконец-то оказались в машине вдвоём. Наташа в спешке завела мотор и остановилась только через пару миль — Джеймс и сам был рад скрыться от любопытных глаз и главенствующую роль в их тандеме передал с облегчением.   — По-моему, справились неплохо, но теперь мне жизненно необходимы пицца и кола, — выпалила она на выдохе и многозначительно посмотрела на него. И, действительно, жутко хотелось есть — после драк всегда чувствуешь себя голодным волком. Думать об операции и её жертвах не было ни сил, ни желания, а потому он зацепился за идею насчёт ужина.   — Две пиццы, а лучше три.   И снова лисья улыбка, понять которую Джеймс не успел разгадать — Наташа объяснилась сама.   — Хочу переодеться. Отвернёшься или выйдешь?   — Не буду тебя смущать, — сконфузился сам, потянул за ручку двери и, уже выйдя на улицу, услышал нотки иронии в её голосе.   — Джентльмен.   Джеймс не отреагировал, потому что всеми силами старался не думать о том, что происходит внутри салона. Он представил, как она стягивает с себя соблазнительную одежду и...   «Барнс, твою мать, отставить!»   В пору было дать себе отрезвительную пощёчину бионикой, но он сдержался и постарался вернуть былое равновесие. Господи, мир летел ко всем чертям, а он, как подросток в пубертате, грезил о красивой женщине. Щеки горели от стыда, но делать нечего, пришлось возвращаться обратно, потому из открывшегося окна он услышал:   — Я всё.   Наташа переоделась в синие джинсы, белый топ и чёрную толстовку с капюшоном, и потребовалось ещё несколько мгновений, чтобы утихомирить свою разыгравшуюся фантазию. Она же бессовестным образом рассматривала его, и уголки губ ползли вверх.   «Пойман».   — Ты покраснел.   Джеймс страдальчески вздохнул, но очевидного отрицать не стал — с ней не имело никакого смысла.   — Ага, — и вовремя вспомнил, что и у него имелась сменка.  — Откроешь багажник?   Вернулся обратно с сумкой, и Наташа, улыбнувшись, выскользнула из машины.   — Идиот, — прошипел себе под нос Джеймс, утрамбовывая вещи с нажимом.   Она вернулась через несколько минут, и игривое настроение сменилось ощутимой тяжестью.   — Я ещё не была в городе. Даже представить боюсь, что там происходит, — сообщила она и опустила взгляд на свои руки, сложенные на руле.   — Всё не так плохо, как могло быть, — со скрипом ответил Джеймс, а сам судорожно размышлял, как выкинуть за борт грядущий в их сторону шторм. И, будто вспышка, его голову озарила простая, но самая лучшая идея из возможных. Может, Наташа и отвергнет её, но стоило попытаться. — Давай заедем за пиццей, и я покажу тебе одно место.   Она оценила попытку и с благодарностью кивнула в знак согласия. Развеяться не помешает никому из них, тем более на базу не тянуло, а вот провести ещё немного времени в обществе Джеймса... Да, это было замечательной идеей.   — Хорошо.   Обычно ночной Нью-Йорк сиял и светился, пульсировал жизнью и ревел многоголосым гомоном, но после трагедии казался жалкой пародией на себя прежнего. Горели фонари, мерцали неоны, но скорбь сквозила из каждого дома, от любого случайного прохожего, и стоило больших усилий сдержать рвущиеся наружу эмоции. Наташа украдкой ориентировалась на Джеймса, который шёл рядом с прямой спиной и пятью коробками пиццы в бионической руке, скрытой от людей в кожаной перчатке. Её пальцы обмораживали два больших стакана колы со льдом, и она отвлекалась на свой голод, который в их ситуации больше спасал, чем вредил.   — Скоро придём, — бодро сообщил Джеймс, а сам не мог забыть продавца пиццы с покрасневшими от слёз глазами. Наверно, тот узнал, что кто-то из его близких погиб, но, чёрт возьми, не закрыл лавочку, а продолжил работу, чтобы оставаться на плаву. Наташе он ничего не рассказал, потому что добивать её в его планы точно не входило.   На набережной Шор Роуд Парк энд Паркуэй многое изменилось со времён их вечернего променада со Стивом в тридцатых, но вид на залив был по-прежнему прекрасен. Джеймс улыбнулся, но тень грусти скрыть не удалось.   — Мы часто бродили здесь с Кэпом в своё время, — раскрыл свои мысли Джеймс и бросил взгляд вдаль, туда, где ветер подгонял волны одну за одной и так — до бесконечности.   — Значит это хорошее место, — только и смогла ответить Наташа. Здесь и вправду красиво, вот только грудь разрывала горечь и деваться от неё было некуда.   Они уселись на ближайшую скамейку и, чтобы не думать, не биться головой об лёд снова и снова, накинулись на пиццу.   — Боже, какая вкусная, — Наташа закатила глаза от удовольствия, и с ней Джеймс согласился — пицца действительно была выше всех похвал.   — Я взял разные, попробуй все, — он засмеялся, когда его наставление восприняли буквально и уже через десять минут все коробки были вскрыты и в каждой не хватало по парочке кусков.   — С морепродуктами — номер один, — выдала свой вердикт Наташа и посмотрела на Джеймса. — Твой фаворит?   — Прости, но пепперони вне конкуренции, — и демонстративно укусил ещё один кусок.   — Заслуженное второе место, — смилостивилась она и выдула полстакана колы за раз. Зубы свело от холода, но сытость сгладила все углы, как и вернула расслабленность в напряжённые от штурма мышцы. Наташа осторожно пощупала рану на плече через толстовку, на что тут же получила порцию волнения в мужском голосе. Такой серьёзный на вид, но заботливый на деле.   Если дело касалось её.   — И всё же стоило зашить.   — Затянется сама, ерунда.   — Ладно, сделаем перевязку и посмотрим.   Помедлив, Наташа всё-таки кивнула, а глазах же заплясали озорные черти.   — Хорошо, доктор Барнс.   «Доктор Барнс» не знал, что делать с такой строптивой женщиной, а потому лишь усмехнулся и оставил последнее слово за ней. Правда, в голову вихрем влетела мысль о другом докторе, и настроение упало на планку ниже.   Чего греха таить, он, пусть и с опасениями, жаждал узнать, что между ней и Беннером происходило, но заикнуться об этом не смел. Не хотелось выглядеть жалким придурком, а потому темы не касался и стойко ждал, когда Наташа сама заведёт речь об этом. Она же не спешила раскрывать обещанные карты, но зато полюбопытствовала о других немаловажных вещах.   — Расскажи, какими вы были раньше? До сыворотки, до войны.   Хороший вопрос... Джеймс потёр лоб и отозвался не сразу. Любая мысль о Стиве причиняла боль: он не позволял себе слёз, но видит бог, сдерживать эмоции становилось с каждым днём всё труднее и труднее. Впрочем, ради Наташи он всё-таки попытался, ответив в раз охрипшим голосом:   — Стив всегда был упрямцем. Его невозможно было сломить, хоть многие и пытались. Такой воли я ни у кого не встречал, и он был моим примером, — Джеймс улыбнулся, а в глазах расплывались и расплывались огни набережной. — Не думаю, что говорил ему об этом, но надеюсь, что он знал это и без слов. Знаешь, он был таким хилым на вид, но внутри... внутри всегда жила огромная сила, словами не передать. А я и близко не был таким, как он, хоть всегда и стремился.   Он повернулся к Наташе и заметил, что и она едва держалась. Впрочем, свой острый взгляд отвести и не подумала, лишь с твёрдостью сказала:   — Был, потому что Стив равнялся на тебя.   Джеймс непонимающе моргнул, и Наташа продолжила:   — Ещё до той стычки на мосту мы говорили с ним о прошлом. Он вспоминал «Ревущих коммандос», каждого из парней, но когда речь заходила про тебя... Он говорил о тебе так, будто лучшего человека в мире не было и не будет. Ты был его примером во всём, и каждый раз я думала: «Боже, да что за сокровище был этот Джеймс Бьюкенен Барнс, если Кэп говорит о нём так?».   — А потом я чуть не убил тебя, и вопросы отпали сами собой, — попытался то ли отшутиться, то ли защититься от зубодробящей искренности он, но Наташа не велась на уловки, зато весьма успешно создавала их на каждом шагу, словно плела паутину, в которую Джеймс то и дело попадался.   — Я лишь огорчилась, что убьёшь и даже не вспомнишь.   «А теперь же — точно не забуду», — подумал про себя он, но вслух сказал другое, безопасное для них обоих:   — Рад, что не вышло — пришлось бы сидеть здесь в одиночестве.   — Пять пицц — даже для суперсолдата перебор, — со смешком ответила Наташа. — Но, мы немного ушли от темы. Расскажешь о себе или я слишком... настойчива?   — Нет, всё в порядке, — махнул рукой Джеймс. — Просто ничего особенного про себя я сказать и не могу.   Он на момент задумался, снял перчатки и на автомате сжал и разжал бионические пальцы — своё вечное напоминание о том, что то время утеряно безвозвратно, как и тот парень, упавший в пропасть с поезда так рано, совсем не успев пожить по-человечески.   — Я был молодым, дерзким и весёлым. Хотел изменить мир в лучшую сторону, поэтому и пошёл на войну, а война... Не кончается по сей день, и мир продолжает катиться в ад. Одним словом, я был наивным мальчишкой, и только.   У Наташи в глазах плескалось понимание: глубинное, осознанное, прожитое. До Джеймса только сейчас дошло, что он мало что знал о её прошлом, но догадывался: легко и просто Чёрными Вдовами не становятся, как и не выбирают этот путь по собственной воле. Может и стоило, раз зашёл разговор, поднять мутную воду со дна её прошлого, но Джеймс воздержался — вспоротые раны всегда гноятся дольше, чем должны.   — Ты не так уж и изменился, если посудить.   — Молодым не остался уж точно.   — Ну, если не знать предыстории, то вполне себе сойдёшь.   Они переглянулись и засмеялись одновременно, и на недолгий миг тот самый свихнувшийся мир вокруг стал чуточку нормальнее. Даже громадина Веррацано-Нэрроуз, раскинувшаяся через океан и соединяющая Бруклин и Статен-Айленд дорожным скоростным узлом, засветилась огнями, включёнными позже обычного, и на улице, как и в душе, посветлело.   Наташа потянула Джеймса за рукав к железному забору, который ограждал их от воды, и он не стал противиться. Мелкие волны бились об поросшие мхом камни на берегу и возвращались в океан переливающейся рябью, и это зрелище действовало успокаивающе. Среди всеобщего безумия, горя и неопределённости находилось место простым и прекрасным вещам, а от того ценнее они казались сейчас им обоим.   А ещё — эта близость. Джеймс не смог бы облечь в слова, даже если бы и попытался, потому что тепло от присутствия Наташи рядом, плечом к плечу, зажигало в нём искру утраченной жизни, а такое можно только ощутить. Он искоса посмотрел на неё, и уголки пухлых губ поползли вверх, как по мановению волшебной палочки. Он боялся, как дурак боялся думать о большем, но так или иначе задавался вопросом: «А что, если она чувствует то же самое?». Если среди мрака улыбалась от его взгляда, то значит на что-то он и ещё годился. Значит, выжил не зря, не просто так оказался среди половины, которой повезло.   Он хотел в это верить.   — Спасибо, что привёл сюда. Здесь очень хорошо, — Наташа прервала их уютное молчание, и поток странных мыслей в голове Джеймса был вовремя остановлен.   — Обращайся, — улыбнулся он и столкнулся с ней взглядом. Не сразу понял, почему вмиг стала серьёзной и собранной, а сердце же с каждым её словом всё сильнее билось в груди, не остановить.   — Я обещала рассказать про Брюса, — было видно, что Наташе непросто давались слова, и может она не хотела говорить их вовсе, но что-то — то ли данное обещание, то ли ещё бог пойми что — толкали её на откровенность, и Джеймс с покорностью идущего к эшафоту ждал грядущих объяснений. — Мы были с ним вместе, но ничего не вышло: он превратился в Халка и исчез с нашей планеты в неизвестном направлении, а я осталась здесь. Ждала какое-то время, надеялась, что вернётся, но его всё не было и не было, и я начала жить дальше. А в день, когда Танос испепелил половину вселенной, Брюс вернулся, — Наташа посмотрела на Джеймса, и он понял, к чему она клонит. Всё внутри замерло и похолодело, а нехитрые догадки превратились в горькую правду. — И для него не было тех лет, что прожила я. Он не помнит. Ирония, правда?   — Мне жаль, — Джеймс сказал чистую правду, не покривил душой. Те возможные истории, что крутил у себя в голове, померкли перед реальностью, где не находилось места даже на мальчишескую глупую ревность, потому что Брюсу можно было лишь посочувствовать. В какой-то степени он очень хорошо его понимал, ведь отнятые годы и покорёженная память — всё, что у него осталось, всё, с чем он пытался жить дальше. И именно поэтому он сказал: — Когда стирается часть жизни не по твоей воле, то остаться в этом одному паршиво. Он сделал тебе больно, но вряд ли... хотел этого.   — Я знаю, — её голос дрогнул, но проглотила соль всех печалей и горестей и кое-как продолжила мысль. — И мы должны поговорить по-человечески обо всём этом однажды, но сейчас я не хочу. Не могу.   Джеймс кивнул в растерянности, не зная, что сказать. Не знал, почему она говорила ему всё это, не знал, почему в груди закипала слепая ярость, не знал, почему со всей силы сжимал железные поручни и прикусывал губы до боли. Посмотрел на неё беспомощно, как побитый пёс, и опустил голову.   — Я хотела, чтобы ты знал.   — Зачем? — вырвалось у него само собой, и пришлось вновь окунуться с головой в болото этих невозможных глаз.   — А разве непонятно?   — Нет, — усмехнулся с горечью и тем самым бросил ей самый настоящий вызов. Наташа отвела взгляд к океану, а когда обернулась, Джеймс пропал.   Он видел, как в её глазах зародилась решимость, как поднялась грудь на вдохе, как распахнулись губы, как расширились зрачки, в которых и близко не было надежды на спасение. Видел, но ничего не понимал до последнего, даже когда она потянулась к нему. Был ошарашен, прибит и не сразу смог откликнуться на поцелуй, который горел на его губах. Не верилось, не верилось... И чтобы перестать сомневаться в действительности, Джеймс заковал её в объятья, ощутил в своих руках вновь и углубил поцелуй.   Дыхания хватило ненадолго, но и этого было достаточно, чтобы потерять связь с реальностью. Джеймс выпустил Наташу из кольца рук и замер, не зная, что сказать. Сердце все ещё выбивало чечётку, и любая мало-мальски здравая мысль пряталась за кавалькадой эмоций. К счастью, Наташа нашлась первой.   — Надеюсь, я ответила и на твой вопрос.   — Кажется, — всё ещё приходя в себя и едва ли осознавая, что случилось, вымолвил он хрипло.   И совсем неожиданно для Джеймса, Наташа рассмеялась. Он в удивлении поднял брови, и стремительный ответ застрял острой стрелой где-то в области рёбер.   — Если бы не Танос, я никогда бы так не сделала. Тянула бы время, ждала, думала, думала, думала, а сейчас... Если люди могут исчезнуть в миг, в один грёбаный миг, то я хочу успеть. Просто успеть побыть рядом. Понимаешь?   Её боль обрушилась на него лавиной, и у Джеймса защипало в глазах. Дамба внутри рухнула, и уверенность наполнила тело, мысли, сердце — ничего правильнее и нужнее объятия не существовало, и он накрыл её им, как крыльями. Наташа вцепилась в его спину, и время замерло. Шумели волны, падали горькие слёзы, в разнобой стучали сердца, а они стояли и стояли, держась друг за друга, и никто в мире — даже проклятый Танос с проклятой перчаткой, — не смог бы разделить их. Исчезли бы вдвоём.   — Я понимаю, — со всей честностью ответил он спустя вечность и улыбнулся ей, вытирая последние слёзы с нежной кожи. Наташа прикрыла глаза и кивнула, и та броня, что вечно висела на её плечах непомерным грузом, исчезла рядом с ним. Стало так... легко. — Может, пройдёмся немного?   — Давай.   Допили колу, а коробки с пиццей решили оставить на скамейке, чтобы забрать на обратном пути. Даже если украдут — не беда, можно купить новые.   Не купить: тепло чужой ладони, сжимающей руку, искренность, заставляющую улыбаться будто бы без причины, честность, срывающую все приросшие с годами маски одних махом.   — Как подростки, — заметила Наташа, и тот наивный мальчишка, который гулял здесь в лучшее время с лучшим другом, кидая каштаны в воду на спор «кто дальше», широко улыбнулся ей в ответ.   *   Так и не украденная пицца расположилась на заднем сидении Alfa Romeo.   Всенепременно, Ракета будет бурчать, что мол, «привезли огрызки, как собакам», но уплетёт больше всех и продолжит бороздить космос в уменьшенном виде в поисках Таноса дальше, потому что иначе не может и не имеет права; Роуди, уставший и прибитый к земле ответственностью, кивнёт с благодарностью, скромно утащит кусок и пойдёт спать без задних ног, потому что истоптал их в кабинетах президента, генералов, бесконечной вереницы людей в попытках сделать хоть что-то, чтобы то, что осталось, продолжало существовать и дальше; Тор, если вернётся с исправительных работ, назначенных самому себя за ошибку, которую никогда не простит и будет помнить до конца бесконечных божественных и не очень дней, махнёт рукой и накажет себя вновь даже дурацким куском пиццы, которую попробовать и хотел бы, да не заслужил; а Брюс мягко откажется, мол, «не голоден, большое спасибо», но сам увидит, сколько кусков в коробках уже нет и что-то больно кольнёт ему прямо в область груди, и позеленевшую руку свою спрячет за спиной, стараясь не смотреть ни на Наташу, ни на Джеймса, взгляды которых станут в один миг так понятны и ясны, потому что однажды — давно, но как вчера, — были его собственными.   Всенепременно, а пока... Джеймс целовал Наташу на переднем сидении Alfa Romeo, и мир — треснутый, выпотрошенный, усталый от войны, — впервые за долгое-долгое время казался им оплотом спокойствия и отголоском призрачного счастья.