Runnin' on Empty

Выдавать любовь за ненависть столь же легко, сколь губительно.

- Ну признайся уже, что ты меня любишь, хён! – Макс весело смеётся, беря со стола бокал с вином. В очередной раз подначивает, дразнит, выводит из равновесия. И Юнхо не совсем понимает, каким чудом он всё ещё удерживает себя от того, чтобы не подойти и влепить младшему в челюсть так, чтобы у него искры из глаз посыпались, вкладывая в удар всю свою злость, отчаяние и ненависть… к самому себе. Да, он любит. И его несносный макнэ наверняка, если не чувствует этого, то догадывается. В противном случае едва ли он позволил бы себе такое вольготное поведение, и уж тем более подобного рода фразочки с прямыми намеками, адресованные Чону. Юнхо любит и ничего не может с этим поделать. Беззаветно, сильно и отчаянно. В течение долгих лет изо всех сил старается держать себя под контролем, чтобы не дай Бог не выдать невзначай своё истинное отношение к Чанмину. Боится. Как бесхарактерная школьница, он боится показать, что на самом деле чувствует к Максу. Сам не понимая, чего именно, Юно задыхается от этого страха, сковывающего по рукам и ногам, сдавливающего горло своими липкими пальцами, не дающего сказать три простых, но таких важных слова. И он молчит. Предпочитая безмолвно терпеть все недвусмысленные намёки Чанмина, да и вопросы, задаваемые без тени смущения тоже. «Хён, а ты целовался с парнями?», «Хён, а у тебя когда-нибудь был такой секс?», «Хён, тебе не кажется, что вон тут мужчина слишком странно на меня смотрит?». Одному Богу известно, как тяжело даётся Юнхо каждый раз отмалчиваться на эти вопросы, лишь бы не сболтнуть лишнего, или не врезать Максу в конце концов, потому что терпение у Чона тоже не бесконечное. И именно сегодня оно впервые даёт настолько сильный сбой. В самый, казалось бы, абсурдный момент. После очередного супер-успешного концерта в Японии. Спустя три бокала дорогого красного вина. Через полчаса после того, как макнэ в очередной раз начал подшучивать на такую болезненную для него тему, да ещё и самым гадким из своих эвил-приёмчиков. Бесформенное красное пятно расплывается на белоснежной рубашке Чанмина, когда он проливает вино из бокала, пугаясь неожиданного порыва старшего, соскочившего с дивана безо всякого предупреждения. - Как же ты мне надоел со своими идиотскими шуточками на эту тему! – Юнхо едва узнает собственный голос, самого себя, крича так, что у Макса, должно быть, закладывает уши. – Ты так жаждешь услышать от меня признание, Чанмин-а? Ну так слушай. Ты достал меня! Достал всем! Своим долбаным чувством юмора, направленным всегда на то, чтобы задеть человека за живое, этой чёртовой педантичностью, от которой меня тошнит! Своими постоянными косяками в танцах на репетициях и выступлениях, да меня едва не выворачивает, когда ты в очередной раз путаешься в движениях, как будто так сложно запомнить последовательность после двадцати повторов одного и того же! – он совершенно ясно понимает, что переходит черту, видит это по испуганному шокированному взгляду Чанмина, по его часто вздымающейся, как кузнечные меха, грудной клетке, но остановиться не может. Словно кто-то сломал все ограничители в его разуме, выпуская эмоции на волю. Но совсем не в той форме, в которой им следовало бы выйти. – Ты не представляешь, как тяжело мне даётся тебя терпеть все эти годы, сколько нервов я трачу только на это. Ты до глубины души мне осточертел, своим отвратительным характером, своими издевательствами надо мной. Ненавижу, честное слово! – последнее предложение Чон выкрикивает громко и отчаянно, осознавая, что только что собственными руками уничтожил всё, что у него было. Всё, что у них было. Наступает звенящая тишина. Юнхо тяжело дышит, пытаясь перевести дыхание и унять бешено колотящееся сердце. Он искренне надеется, что Чанмин начнёт орать в ответ, оскорблять и унижать, отплатит старшему той же монетой. Ведь он мастер в этом. Но то, что происходит, выбивает Юно из колеи ещё больше, хотя кажется, что больше уже некуда. Макс медленно поднимается с дивана, отставляя бокал на стол, и улыбается. Настолько болезненно, улыбкой умалишённого человека, что у Чона внутри всё холодеет. - Вот как, - истерично усмехается макнэ, - что ж, спасибо, Хён, что хотя бы сейчас соизволил это сказать. А то я, как наивный дурак, полагал, что отношение у тебя ко мне диаметрально противоположное сказанным сейчас словам, и даже имел наглость на это надеться. Спасибо, что открыл мне глаза на реальное положение вещей. Затем он просто проходит мимо Юнхо, направляясь в свою комнату, и молча закрывает за собой дверь, запирая замок. У старшего словно язык прилип к нёбу. Он будто бы не осознаёт реальность всего происходящего, но в то же время понимает, что он натворил. Слова Макса эхом отражаются в черепной коробке, а дышать становится трудно. Не думая ни секунды, Чон подхватывает полупустую бутылку вина со стола и делает большой глоток. А потом уходит к себе в спальню, чтобы закрыться там до утра и обдумать, что теперь делать. Юнхо не может заснуть, ворочаясь в своей постели и неустанно думая о том, сколько ужасных вещей он наговорил Максу сегодняшним вечером. Того, чего нет на самом деле. Как он может ненавидеть человека, ставшего для него самым близким за эти годы? Как он мог произнести что-то подобное вслух? Теперь, вновь и вновь прокручивая в голове слова младшего, сказанные перед тем, как он ушёл к себе в комнату, Чон ощущает себя самым последним на свете дураком. Ведь всё было просто, как дважды два – достаточно было просто быть честным, с собой и с ним. И всё сложилось бы иначе. А что Юнхо получил сейчас, отрицая свои чувства и боясь их? Кажется, он сжёг все мосты, уже стоявшие между ними и те, которые ещё можно было возвести. А всё потому, что он слишком труслив, чтобы просто сказать «Я люблю тебя» вместо той тирады, разбившей сердце макнэ вдребезги. Заснуть Юно удаётся лишь ближе к утру, беспокойным, тревожным сном. В котором он наблюдает, как Чанмин молча одевается и покидает их общую квартиру. Покидает навсегда. Юнхо чувствует это каждой клеточкой тела и понимает, что должен пойти следом, остановить, взять за руку, попросить прощения. Но не может сдвинуться с места, словно ноги приросли к полу. Каждая минута равнозначна часу, с каждым мгновением его любимый макнэ всё дальше от него, всё ближе к точке невозврата. Наконец-то, когда получается оторвать ноги от пола, Чон бежит, как ненормальный, наплевав на сбивающееся дыхание, бежит по безлюдной улице, ища взглядом Чанмина, моля всех известных богов только об одном – лишь бы успеть. А потом… Он останавливается посреди дороги, рядом со стоящей с заглушенным двигателем машиной. С разбитыми фарами и помятым бампером. Он замирает над лежащим на асфальте Максом. Вокруг головы которого расплывается уродливое красное пятно. Точно так же, как прошлым вечером на его белоснежной рубашке расплывалось пятно от вина. «Чанминни, Мин…» - шепчет Чон, но ни один звук не покидает его уст, будто немой он раз за разом одними губами повторяет родное имя, надеясь, что Макс, его несносный Макс придёт в себя… Юнхо просыпается в холодном поту, его губы дрожат, а воздуха в лёгких катастрофически не хватает. Но он не обращает на это ни малейшего внимания, переводя взгляд на окно и видя, что на улице уже рассвело. Страх опутывает всё его существо, проникая в самые дальние уголки души, заставляя спрыгнуть с кровати и на почти негнущихся ногах вылететь в коридор, чтобы преодолеть бесконечно долгие пять метров между его спальней и спальней Чанмина. Чтобы резко толкнуть дверь и понять, что она не заперта. Чтобы увидеть пустую комнату с аккуратно заправленной кроватью, со всеми вещами младшего на своих законных местах. Но такую пустую и холодную, что Чона начинает бить крупная дрожь, а в голове пульсирует, отдаваясь болью в виски и в сердце – «Не успел…». Он мечется по комнате Макса, как загнанный в клетку зверь, судорожно соображая, что делать, куда идти, где его искать. Всё ли с ним в порядке… Пока не слышит, как пищит замок на входной двери, оповещая о том, что кто-то ввёл код. На несколько мгновений старший впадает в ступор, думая, что ему показалось. Но шорох в коридоре даёт понять обратное. Стараясь не думать ни о чём, Юно почти бесшумно выходит в коридор… И видит Чанмина, вешающего свою любимую кожаную куртку на вешалку. Держащего в руке бумажный пакет с логотипом булочной в доме напротив. Живого. И этот момент кажется Юнхо последним шансом. У Макса перехватывает дыхание, а бумажный пакет со свежими круассанами тихо падает на пол, когда сильные, родные руки обнимают его со спины и прижимают к себе так сильно, что он вот-вот начнёт задыхаться. - Живой… - единственное, что получается сказать у Юнхо, когда он чувствует, как бешено бьется сердце Чанмина. - А ты надеялся на что-то другое? – с ноткой язвительности интересуется Макс, пытаясь сохранять самоконтроль. Напоминая себе, что старший испытывает к нему исключительно ненависть и отвращение. Но… Зачем он обнимает его сейчас?... - Потому что я испугался за тебя… - тихо произносит Чон, и макнэ понимает, что последний вопрос задал вслух. – Когда я увидел, что тебя нет в комнате, я чуть с ума не сошёл. - Я просто вышел купить круассаны. И меня не было всего двадцать минут, - Чанмина самого удивляет то, что в такой ситуации он начинает оправдываться. И не стремится освободиться от объятий Юно. Таких тёплых и приятных объятий. Дарящих фальшивое ощущение… - А мне показалось, что гораздо дольше… Прости меня за то, что я наговорил вчера, Чанмин-а, - Макс не успевает даже закончить свою мысль. От услышанного перехватывает дыхание, а сердце начинает отбивать чечётку. – Я самый последний идиот. Я сказал столько ужасного. Того, чего я на самом деле не думаю и никогда не думал. - Тогда зачем говорил всё это? Какая необходимость была причинять мне боль? – голос младшего дрожит, но он всё равно собирается с духом и спрашивает о том, что так волнует его. – Почему, Юно? - Потому что я мало того, что идиот, так ещё и трус. Испугался сказать тебе правду. Испугался, что ты поймешь, что я на самом деле… - Чон замолкает на полуслове. Чанмин высвобождается из его объятий, чтобы повернуться к нему лицом. Ему необходимо видеть глаза старшего, нужно знать, что то, что он сейчас, возможно, решится сказать – правда. - На самом деле ты – что? – аккуратно переспрашивает он, боясь даже моргать, чтобы не пропустить ни малейшего оттенка эмоций в глазах хёна. Юно нервно сглатывает и глубоко вдыхает, словно готовясь к прыжку через пропасть. Когда не уверен до конца, допрыгнешь до другого края или нет. – Скажи это, хён. - Потому что ты был прав, всегда прав, - на одном дыхании проговаривает старший, боясь, что через несколько секунд ему уже не хватит смелости на это, - потому что я действительно тебя люблю. Как друга, как брата, как мужчину, как самого близкого мне человека. Как того, кто стал для меня всем. - И тебе обязательно нужно было вынуть из меня душу, чтобы набраться смелости сказать это? – теперь в голосе Чанмина звучит явная обида, но он больше не кажется так надломленным и бесцветным, как пару минут назад. – Да ты и правда… Юнхо не дает ему договорить то, что он и сам прекрасно знает, накрывая его губы своими.