Ничего личного

В лабораториях двенадцатого отряда творился настоящий хаос. Ночью приборы зафиксировали долгожданный контакт с одним из этих тонких субизмерений, так что третий лейтенант Акон, ответственный за техническую часть, буквально сбился с ног, лично приводя аппаратуру в рабочую готовность и, попутно, строя всех, кто подвернётся под руку. Он был собран и откровенно зол. Собран, потому что не прощал себе провалов. По крайней мере, таких, которые мог бы сам предотвратить. И зол, потому что искренне полагал, что идеалисты не должны заниматься наукой. Мгновенное перемещение духовных объектов, иными словами, телепортация, была для Маюри очередной мечтой, сказкой из мира живых. И что с того, что промежуточные измерения существуют? Это факт, древний как само Общество Душ. Их дальнейшая разработка была признана бесперспективной ещё капитаном Хикифуне. Однако, его нынешний шеф верил, что на разумный объект изнанка пространства реагирует совершенно иначе. Оставался один нерешённый вопрос. При перебросе в иное измерение, объекты распадались на первоначальную духовную субстанцию и собирались по ту сторону барьера в прежнем порядке. Что в это время должно происходить с разумом? Капитан лично предложил Акону честь первым испытать новый незабываемый опыт. Акон отказался, мол, ответственность перед наукой слишком велика для его ничтожной персоны. Маюри понимающе покивал головой и заметил, что, действительно, не дело доверять участие в таком важном эксперименте третьему лейтенанту, когда есть первый. Нему уже была на месте, опутанная проводами, совершенно безучастная ко всему происходящему, в своей слишком откровенной униформе. Унизительно откровенной. Акон на мгновение подумал, что женщину не стоит одевать так, это неправильно, даже если она – просто клон, кукла. Капитан Куроцучи, как обычно, опаздывал: негласный, принятый между ними, знак доверия подчинённому. Тянулись минуты. На пейджер приходили последние отчёты о готовности. От чего-то сегодня происходящее казалось фарсом. Взять хотя бы этот вырез на коротком кимоно. И вечно опущенный к полу безвольный взгляд. Почему она позволяет так с собой… А вот и Маюри. Влетел в лабораторию, распахнув перед собой двери кинетическим импульсом. Полы белого хаори с лиловым подбоем взметнулись за спиной как крылья бабочки. Смертельно опасной бабочки с ядовитым жалом. – Ну, наша подопытная готова? – Спросите у неё сами, капитан. – Какой смысл разговаривать с биоматериалом? – Маюри-сан, возможно, вы видите её последний раз. – Акону, порой, приходилось быть с ним терпеливым, как с малым ребёнком. – Всего-то. – хмыкнул чокнутый гений, – Если с Нему случится что-то непоправимое, я выращу новый клон, более совершенный. – И, всё же, признайте, вы привыкли к ней. Последние слова явно были лишними. Акон остро почувствовал, что перешёл черту. Почувствовал буквально: возросшая рейяцу капитана ударила по всем органам чувств, лишила ощущения пространства. Самоконтроль – неписанный закон для всех шинигами, от рядового до самого капитана-командующего. Только двое на законы клали с прибором. Первый, чуть что, хватается за меч, а второй – вот так, прямо по нервам. Через мутную пелену шока до Акона донёсся резкий голос: – Не стой столбом, запускай! Он послушно потянул рычаг.

***

«И что на меня нашло?» – думал Акон, успокаиваясь. «Должно быть, это усталость. Я просто устал». Он прислонился затылком к прохладной стене. Закурил. Здесь, на минус девятом этаже, третий лейтенант мог хоть немного расслабиться. Залегающие где-то рядом, пласты «смертного камня» надёжно гасили фон чужих рейяцу, а непривычную тишину нарушало только мерное гудение люминесцентных ламп. Шинигами прикрыл глаза, смакуя терпкий дым. Сквозь опущенные ресницы он видел, как от противоположной стены отделилась тень, как начала обретать объём, форму и цвета капитана двенадцатого отряда Куроцучи Маюри. – К чему эта маскировка? Вы следили за мной? – Акон будто бы слышал свой голос со стороны и попутно удивлялся его резкости. – С чего бы вдруг. – отмахнулся капитан, – Я всего лишь надеялся отдохнуть от этого сборища идиотов, смеющих называться моими подчинёнными. И это штат бюро технологического развития! Мне больно слушать, как скрипят ваши мозги. Сегодня, к примеру, ты не придумал ничего умнее, чем учить меня, как обращаться с собственной дочерью. Ты, часом, не заболел, Акон? – Маюри склонил голову на бок по-птичьи и обратил немигающий взор на своего лейтенанта. Акон перед тем как ответить, небрежно пожал плечами: – Вы ждёте оправдания? Его не будет. Я высказал своё мнение. Сотрудники Института имеют право свободно выражать собственное мнение. Не вы ли говорили, что это – один из основных принципов, отличающий нас от прочих отрядов. Понимаете, к чему клоню? – Яре-яре. Меня-то дураком считать не надо. – учёный со вздохом закатил глаза. – И, вообще, тебе какое дело до этой шлюхи? – Никакого. Она, ведь, даже не настоящая душа. – Что ты сказал? Не настоящая?! – похоже, капитан был оскорблён в лучших чувствах, но Акон и бровью не повёл. Слишком хорошо знал цену подобным позам. – Как ты мог подумать… такое о моём создании! Это не какая-нибудь компаку, к твоему сведению. Я наделил Нему полноценной личностью, позволив себе лишь небольшое вмешательство. – учёный застыл с поднятым вверх указательным пальцем. – Какое же? – вежливо поинтересовался Акон. Его тошнило от театральных пауз. – Ей запрещено причинять мне вред на уровне подкорковых структур. Капитан спрятал руки в огромных рукавах и расплылся в самодовольной ухмылке. – Впрочем, довольно о Нему. Почему мы вообще взялись обсуждать этот скучный предмет? Идём, я покажу тебе новый аннигилятор духовных частиц. – Узнаю ваш стиль, Куротсучи. Уничтожить квинси, чтобы потом моделировать их техники аппаратным методом. – третий лейтенант смял сигарету ударом о бортик пепельницы. – Разве ты ещё не понял, Акон? В этом и кроется суть настоящей науки. За мной!

***

К ночи капитан вернулся в свои апартаменты в приподнятом настроении. Он даже не стал бить свою подопечную как обычно, ограничился лёгкой, но обидной пощёчиной. – Как ты думаешь, Нему, – начал он, пока девушка разливала чай по маленьким глиняным пиалам, – может быть, мне стоит назначить другого лейтенанта? – Как пожелаете, Маюри-сама. – она не смела поднять на «отца» своих глубоких изумрудных глаз, голос звучал тихо и безжизненно. – Что ты скажешь, например, об Аконе? – Безупречный выбор, Маюри-сама. – Дура. Вот, заладила. Неужели тебе совсем не интересно, что после этого будет с тобой, а? – Вы отправите меня на реагенты, Маюри… сама. – что-то дрогнуло у неё в груди. – А теперь вон в свою комнату. – девушка чуть помедлила встать, должно быть, от того, что страх сковал её движения, и тут же пожалела об этом. Капитан ударом ноги опрокинул чайный столик, с места срываясь на крик: – Проваливай немедленно, тварь!!! Нет, постой. Вначале убери за собой. – закончил фразу он с обычным ледяным спокойствием. Ночью Нему лежала в своей комнате без сна. Сердце её горько плакало, но глаза оставались сухими. Всегда сухими. Может быть это от того, что она ненастоящая? В детстве она читала много книг из мира живых, но особо запала в память одна: про доктора Франкенштейна и его ужасное создание – ходячего мертвеца, сшитого из кусков человеческих тел. Должно быть, и душа Нему также сшита. Куротсучи – хороший хирург, куда лучше того доктора. Он умеет сшивать материю на уровне духовных частиц, потому на фарфорово-белой коже девушки нет ни одного шрама. Шорох, с которым раздвигаются сёдзи. Неторопливый вкрадчивый шаг. – Маюри-сама? В неверном свете убывающего месяца маячила его тощая нескладная фигура. Сутулые плечи, непропорционально длинные руки и многочисленные швы, следы бесконечных попыток превратить своё тело в совершенное оружие. Из предметов одежды на вошедшем был только пояс с ножнами зампакто. – Маюри-сама, вы же не… – Да, ты поняла всё правильно, Нему. – раздался нетерпеливый шёпот у самого уха. «Мгновенная поступь», конечно. Капитан уже был рядом с ней, над ней. – Разорви, Ашисоги Дзизо! Золотое отравленное лезвие пробивает футон насквозь в миллиметре от ярёмной вены. – Если будешь дёргаться, снова окажешься парализованной, как в прошлый раз. И не надейся на противоядие. Ты его не заслужила. После того как он, наконец, ушёл, Нему ещё долго лежала, боясь шевельнуться. Должно быть, она никогда не привыкнет к такой боли. И к такому стыду.