Дом Детей. Пролог

Хаору встречал рассвет у родника, бьющего из расколотого гранитного валуна, на вершине холма. Холодный ветер волнами прокатывался по яркой, как надежда, траве лугов. Журчала вода, перекатываясь по черно-пестрым камушкам. Солнце обливало облака багрянцем, золотом, пурпуром, нежнейшим розовым перламутром. Прекрасная пора... Хаору зевнул и поплотнее запахнул камзол. Он провел здесь всю ночь, а едва завиднелось, поднялся смотреть на восход. Треща жесткими крыльями, прилетела стрекоза, села на подставленный палец. Хаору засмотрелся на бирюзовую хищницу и отвлекся. Стрекоза улетела, но к ключу, шурша чешуей по траве, выползла змея. Пощупала воду черным раздвоенным языком, спустилась в поток и уплыла. Солнце карабкалось все выше и выше, и Хаору наконец согрелся. Он встал, потянулся, сполоснул лицо, кое-как причесал пальцами спутанный ворох черных прядей и пошел вниз по течению. У истока ручей был узким, и Хаору развлекался тем, что перепрыгивал с берега на берег, стараясь не замочить ног. Но воды прибавлялось, берега расходились, а Хаору, увлекшись, не особенно смотрел под ноги. Просто прыгал с камушка на камушек, любуясь собой, ручьем, стрекозами, бабочками, рыбками... — У-уак! — громко и возмущенно раздалось у него из-под ног, когда он прыгнул на узкий галечный бережок. Хаору от изумления оступился и упал на колено, испачкав штаны и ладонь землей. — Уак! — донеслось откуда-то справа. Хаору наклонился, заглянул под кустик калгана и обмер. На него золотыми глазами смотрело чудо. У чуда была чудесная гладкая фиолетовая кожа и негодующе-жалобный взгляд. — Какая ты... — в восторге прошептал Хаору и протянул руку. Чудо посмотрело на нее с опаской. — Не бойся, я тебя не обижу. Чудо позволило себя погладить. Позволило даже взять себя на руки. Оно было невероятно большим для себя подобных, и тяжелым. Хаору, недолго думая, предложил: — Пойдем со мной! Чудо согласно квакнуло. — Хаору… — начала Урсула и осеклась. Хаору вошел в дом, неся перед собой жабу, как трофей. — Смотри, какая красота! — Что это?! — Не что, а кто, — поправил он, заглядывая в буфет в поисках вместилища для своей находки. — Чудесная фиолетовая жаба. Или проклятая принцесса. Или принц. О! — он вытащил из глубины здоровенную хрустальную чашу для пунша и поставил на стол. — Здесь ты и побудешь, — сказал он жабе, пересаживая ее. — Зачем ты принес эту тварь? — Урсула была спокойна. Пока еще спокойна. — И зачем пачкаешь посуду? — Она мне нравится, — беззаботно ответил Хаору. Дверной колокольчик прозвенел простенькую мелодию. Алтэе, наблюдавший за хозяевами от очага, пробормотал: — Столица. Урсула посмотрела на стол. На чашу. На жабу. На Хаору. — Убери ее куда-нибудь, — надзидательно велела девушка. — Лучше всего отнеси, где взял. И пошла открывать. Хаору, сдвинув брови, посмотрел в спину Урсулы. Глянул на Алтэе. Тот только пожал огненными плечами. Волшебник сбросил камзол, поправил измятый кружевной воротник, откинул назад волосы и с обворожительной улыбкой пошел к двери — встречать матушку Урсулы. Жаба с любопытством глядела на происходящее сквозь хрустальные грани. — Здравствуй, дорогая! Тебе так идет это платье... — Матушка обняла и поцеловала Урсулу. — Здравствуйте, Хаору, милый! Как ваше здоровье? — Как всегда прекрасно, дорогая, — Хаору наклонился над рукой немолодой красавицы, целуя ее. — А вы хорошеете с каждым днем. Желаете чаю? Или чего-нибудь покрепче? — Благодарю вас. Лучше всего чаю. Урсула бросилась на кухню. Матушка проследовала в гостиную, села за стол, на котором жаба с интересом осматривала окружающий ее мир. — Ах! — Даже жест, отгоняющий порчу, в ее исполнении был почти изысканным. — Что это? — Зачарованный принц или принцесса, — с улыбкой успокоил Хаору. — Я люблю разгадывать загадки. А как поживаете вы?.. Беседа начала разворачиваться привычным образом. Светские сплетни, обсуждение мод, мягкий намек на то, что Хаору и Урсуле надо узаконить свои отношения, изящно парированный, отклоненное предложение посетить Всемирную выставку, ароматный чай, воздушные пирожные. Из обыденности выбивались только нервное позвякивание ложечки в чашке Урсулы да внимательный золотой взгляд. — Знаете, Хаору, я к вам вообще-то по делу... — Матушка наклонилась к уху волшебника и что-то прошептала. Хаору внимательно слушал, успокаивающе поглаживая кончиками пальцев руку женщины и кивая. Обычные мелочи... сглаз, бьющиеся тарелки, здоровье и карьера мужа. Ничего, с чем не справился бы простенький амулет удачи. Матушка закончила изложение своих просьб и посмотрела на колдуна. — Так вы можете мне помочь? — Конечно, конечно, милая дама. Разве в этом мире найдется что-нибудь, с чем не справится капля колдовства? Подождите, пожалуйста. Амулеты Хаору хранил в своей комнате. Как и вообще все, хоть сколько-нибудь важное. Он поднялся на второй этаж и через минуту спустился, держа в ладони милую безделушку — розовую раковинку на тоненькой цепочке. — Носите, не снимая, до следующего новолуния, — сказал он, вручая амулет. — Спасибо! — ответила радостная дама и удалилась. Урсула и Хаору остались вдвоем. — Я. Бы. Просила. Тебя. Убрать. Это, — отчеканила девушка, тыкая на каждом слове в жабу. На лице ее застывало омерзение. Хаору посмотрел на Урсулу. На ее палец с небрежно подпиленным ногтем. На возмущенно надувающуюся жабу. На радугу, брызнувшую из хрусталя, когда на чашу упал пыльный солнечный луч из узкого окошка. Взял чашу, шепнул твари в ней: — Нас здесь совсем не любят... И ушел в свою комнату. Вслед ему раздался крик: — Вот и милуйся со всякими гадами!!! Хлопнула дверь. Урсула упала на стул, уронила голову и расплакалась. Хаору привалился к двери спиной, запрокинув голову. Ему было плохо... невыносимо плохо. Ну почему все так?! Жаба сочувственно квакнула. — А вот ты — понимаешь? — спросил волшебник. — Уак, — тихо ответила она. — Хоть ты… Отправившись принимать ванну, Хаору взял с собой жабу. Потом забрался с книгой в кровать, поставил чашу так, чтобы видеть находку. Он перелистывал хрупкие страницы старинных тауматургических трактатов, жаба ловила крупных наколдованных мух. Внизу горько плакала Урсула. Почему Хаору никогда ее не послушает? Сегодняшнее уже переходило все границы. Почему всегда так? Почему он не желает считаться если не с ее словами, то хотя бы с правилами приличия? В комнате Хаору не было окон. Вернее, когда-то были, но исчезли под грудами книг и снизками сушеных трав. Поэтому он определял наступление ночи только по тишине, заполнившей дом. Урсула, возмущенная и обиженная, ушла к себе. Кажется, когда дом восстанавливали, она мечтала, чтобы у них была общая спальня... Но строительство затянулось, а условности мира людей взяли свое, чему Хаору был только рад. Уже почти засыпая, Хаору зачем-то взял жабу из чаши и посадил на подушку рядом с собой. Она потрогала лапкой его челку и тихонько засопела. Хаору вздохнул, погасил свет и закрыл глаза. Ночью Урсула спала плохо, а утром отправилась мириться. «Из-за чего я так разошлась? Ну жаба и жаба. Гадость, конечно, но… Мало ли у Хаору забав? Ну, будет еще одна. Можно подумать, это надолго. Нельзя же из-за какой-то мелочи ссориться с тем, кого любишь...» Она без стука вошла в спальню Хаору и застыла, уставившись на кровать. Юный волшебник был не один. Похоже, его слова о прекрасной принцессе — или принце? — шуткой не были... Урсула видела челку и часть лба Хаору. Остальное было скрыто чьим-то вороным затылком. Рука волшебника с кольцами на холеных пальцах лежала на чужом обнаженном плече. И дышали они в унисон. И запах… в этой комнате всегда пахло странно, но вот так — свежестью, травой, весной — еще никогда. Урсула в гневе выскочила из спальни. Дверь грохнула, ударившись о косяк. Снизка аметистов, висевшая на ней, с тихим стуком осыпалась на пол. Хаору приоткрыл глаза. Ему было хорошо, тепло и уютно. И снилось что-то хорошее. Шум вырвал его из сна, и еще не открыв глаза, он вздохнул. Это Урсула, конечно... Вставать не хотелось. Кажется, во сне он наколдовал себе нового зверя, чтобы обнимать его? Хаору попытался чуть-чуть отодвинуться от игрушки. И тут она шевельнулась. Хаору подскочил на кровати. На него уставились потрясающе знакомые глаза, наполовину скрытые лохматой черной челкой. — А ты кто? — спросило чудо, хлопая ресницами. Внизу хлопнула дверь. — Я Хаору, — осторожно сказал он. — А ты... — он посмотрел на пустую пуншевую вазу. — Ты жаба, да? Фиолетовая? Значит, ты правда был... была... заклята? А на что? Девушка протянула руку, как слепая, кончиками пальцев провела по его лицу. — Странно, — сказала она и перевернулась на спину. Хаору без любопытства взглянул на ее грудки. — Я закляла себя на то, что стану собой, когда меня найдет Интари. Но ты не Интари. — А какие еще условия были? — с любопытством спросил Хаору. — Время, место? — Никаких. Просто меня найдет брат, и я стану собой. Знаешь, как надоело сидеть в жабе? Хаору сообразил, что девочка очень похожа на него. Те же волосы, тот же цвет и диковатый разрез глаз, те же полудетские черты. — Мне бы тоже надоело. Но, может, мы с тобой и правда родные? Я не помню ни отца, ни матери. Только дядю... — Не знаю. Мой отец умер так давно... — она вдруг всхлипнула, и Хаору опустился на постель, чтобы обнять ее. …В пестрой, блестящей и узорчатой, как сорочье гнездо, спальне, двое детей тихо разговаривали, обнявшись. — Он был колдун? Твой отец? — Он был Великий Дракон. Мальчик вздрогнул. Закрыл глаза. Снова открыл — зрачки расплылись звездочками. — И любил Деву-Морок, и зачал от нее сына, и умер. И по смерти его родила Дева-Морок, и отдала дитя Пожинающему Деяния, потому что не место жизни в смерти и не место живому в стране умерших... Девочка кивнула. — Так. Грустно, что мы раньше не встречались, да? Мне было так одиноко… Урсула не знала, куда идти. Здесь ей места больше не было. Как же она не смогла догадаться, что… что он будет… с существом своей породы. Если эта девчонка была жабой, она несомненно ведьма. Человеческой женщины Хаору недостаточно? Она начала собирать вещи. Странно… сколько их накопилось за неполный год. Наряды, драгоценности, безделки, подаренные по случаю. Туфли и перчатки, муфточки и шляпки… Зачем ей столько хлама? А вот посуду и утварь она здесь ни за что не оставит! И без ковров Хаору как-нибудь обойдется... все равно грязью по уши зарастет. Урсула, не глядя, швыряла простыни и подушки в сундук, когда вошел Тэм. — Урсула, ты от нас уходишь? — с испугом спросил мальчик. — Не уходи! — Тэм. Будь добр, отнеси этот сундук… на задний двор лавки. Вот уж не знаю, кто откуда здесь уходит… но остаться я не могу. Две женщины в доме… совсем неприлично. Я ему кто?.. — Ну… — Тэм не знал, что сказать. И правда, кто? — Да какая еще другая женщина, что ты! Он же… — лепрекон поскреб в рыжем затылке. Может, сказать ей? А как? Уж могла бы догадаться… Ведь такая умная… — Ну, ему же по-настоящему женщины совсем не нужны, правда! — По-настоящему... — Урсула что-то хотела сказать, но покраснела и закашлялась. — И во что бы мне одеться… — Наари Ри-Онна села на кровати и откинула одеяло. — У тебя живые цветы есть? — В лавке… но это внизу. Надень хотя бы вот это, — он протянул ей батистовую рубашку в кружевах. — Внизу — твоя прислуга не поймет. Странная она… — девочка натянула рубашку, доставшую ей почти до колен, огляделась, ухватила черно-золотой шнур и подпоясалась. — А почему ты носишь золото? Оно же злое. — Красиво, — ответил Хаору. Наари открыла рот и села прямо на хрустальную сферу. — Братик! Ты… ты… тебя люди прокляли! Сапфиры и изумруды в золоте — это отрава! Сапфиру — серебро, изумруду — платина, а из желтого золота на таких, как мы, оковы куют! Хаору снял ожерелье, подержал на ладони. — Смотри, — Наари потянулась к камням, провела над ними ладонью и отдернула руку, — Ой! Жжется. — один сапфир ей удалось извлечь из оправы, и она подняла его к глазам. — Видишь? По комнате разлились сине-радужные переливы. А два других сапфира с тихим звуком раскололись прямо в оправе. — И то его надо бы в чистую землю, да в чистую воду, да в ясный свет. И на шее у тебя след, посмотри. Как ошейник… Перед Хаору выросло зеркало в рост. Он покрутился, оглядывая шею со всех сторон, провел пальцами по красной полосе. Странно… как же он не замечал раньше? И дышится легко… Он рванул из ушей серьги, не заметив боли, стер щекочущуюся струйку алого серебра, побежавшую по шее, и с отвращением отбросил изумруды в тяжелом золоте. — Ох, братик… — Наари встала, обняла его, погладила ранки, затянувшиеся под ее пальцами. — Вот и все… и пусть все твои беды и тяготы так же уйдут… А твоя прислуга сердится… — Пусть ее. Хаору, не задумываясь, махнул рукой. Потому что воздух наполнился какими-то новыми, холодными, чуть будоражащими — нотками? Запахами? Потому что пальцы покалывали тысячи маленьких иголок. Потому что света стало неожиданно много, а цветов и оттенков — еще больше. И как будто где-то, совсем далеко, заиграла флейта… Наари улыбнулась его улыбкой. Но покачала головой. — На вас связь. Надо закрыть и отпустить. Да и зачем тебе человечье жилье? Хаору очнулся и хлопнул глазами. — Постой. Это как же — Урсула уходит? Наари пожала узкими плечами. — Вещи собирает. Сердится. Бурчит. Краснеет. Так она с тобой хотела Асту праздновать? — Наари рассмеялась. — Ну и странные же твари люди… — Она со мной хотела… что? — А. Не Асту. Лилит. Еще веселее. — Уловила, наконец, недоумение, и объяснила: — Урсула хотела от тебя плотской любви. И обиделась на меня. Решила, что ей не досталось, а мне — да. Хаору прижал пальцы к вискам, помотал головой. — Ох, глупая! И как я не понял… — Люди, — наставительно сообщила Наари, — самые извращенные существа из всех живых. Ну и потом… Дома-то ни меня, ни Интари. И Лилит уморили. Аста за все. Вот и путают: люблю, желаю и потомство заведу. И плодятся… хуже крыс. Те хоть сами собой вымирают. — Потомство… — недоуменно пробормотал Хаору, — желаю… Куда? Она же взрослая совсем… — Ну… это бывает. Только не проходит, — Наари горестно вздохнула. — Может, отдать ей людское да и отдохнуть? Побродим, Интари найдем? Будет нас трое. Старший — сильный, средняя — связующая, а младший — умный. И красивый. Хаору крутанулся на пятке в сторону двери. — Пойдем! Надо только все объяснить… И в штанах, но без рубашки выскочил в коридор. Наари, в рубашке, но без штанов, вышла следом. Урсула едва успела поднять глаза. Раз — они посреди лестницы. Два — и вот они уже внизу, чернявая девчонка странно взмахивает руками — и на балкончике распускаются королевские лилии. На месяц раньше срока. — Ой, — сказал Тэм, переводя взгляд с Хаору на девчонку и обратно. — А… Я понял, кажется. Но… И почему она такая большая?! — Это она тебе большая? — изумилась Урсула, — а он тогда какой? Маленький, что ли? Хаору похлопал ресницами. Наари улыбнулась умудренной улыбкой старшей в семье. — Он еще вырастет, — пообещала она. — Когда соберется. — С меня хватит! — возмутилась Урсула, — хватит магических премудростей и магической распущенности! Хватит глупых загадок и ненужных тайн. Хаору, ты понимаешь — с меня хватит. — Мы понимаем, — кивнул Хаору. — А ты — нет. Урсула Смит, я прошу у тебя прощения за иллюзию, в которую ты себя погрузила. Я прошу у тебя прощения за твои несбывшиеся ожидания. Ты можешь требовать объяснений. — А можешь и обойтись, — посоветовала Наари. — Многие знания — многие скорби. — Нет уж, объяснитесь. Я желаю знать все, что мне следовало знать. — Урсула выпрямилась. Сейчас она была почти красива. И на полголовы выше бесстыжей девчонки. — Хаору, ты такой, потому что ты совсем такой, или это маска? — спросила Наари, слегка повернув голову к брату. — Совсем такой. — Ясно. Значит, сбитое время… — вздохнула Наари. — Или ты скажешь? Или я? Ты. — Урсула, я не мужчина. Я — ребенок. — Это правда, Урсула, — подал голос Тэм, — я думал, ты знаешь. Девушка вспыхнула. Коротко вздохнула. Поджала губы. — Ах вот как… Наари села прямо на пол. — Ну подумай сама, Урсула. Голос. Взгляд. Лицо. Запах. Характер и нрав. Привычки и игрушки. Мой братик — это мечта. А плоть… Ну ты же не пытаешься приготовить жаркое из закатных облаков! — Жаркое. Из закатных облаков, — повторила Урсула, мучительно пряча глаза. Кажется, она поняла, что почти год ждала чувственной ласки от… от ребенка. Ей было — и стыдно, и обидно, и невыносимо больно. А ведь никто не виноват и, раз он ребенок, ему просто нужна была… мама? А теперь снова все решать ей, потому что, получается, она здесь самая старшая. — На самом деле… — начала Наари, и Хаору продолжил: — Франсуа. Плоть, и кровь, и… — Наари прищурилась, что-то читая в Урсуле. — И истинно благородный дворянин. Любящий и ждущий. — Хаору кивнул: — А мы, фейри… Ты и сама уже поняла, правда? Хаору. Верни, что погубил. Не твое. — Мое. Первая… — Ну пожалуйста, братик. Так будет правильно. Тэм обнял Урсулу. — Ты не думай, он вернет. Он честный. — Что вернет? — Урсула часто-часто моргала, чтобы не дать потечь слезам. — Мечту. Дальнейшее… каждый, наверное, видел по-разному. Тэм видел, что слезы, стоящие в глазах Урсулы, заиграли радугами. Наари видела, как в воздухе повис перламутрово-прозрачный, все более яркий шар, который окружил девушку и исчез. А что видела сама Урсула… но ведь никакую историю не расскажешь назад, верно? Все, что случилось — действительно случилось. Только ей уже не было так отчаянно больно и так бессмысленно стыдно. — Алтэе, выбери, с кем ты пойдешь, — велел Хаору напоследок. Уже и вещи Урсулы были в ее лавке, и Тэм попрощался, и даже дом был готов покинуть волшебника. — Только поторопись. Огонек заплясал в очаге, разбрасывая искры. Демон встал почти во весь рост, полыхнул глазами: — У меня нет с тобой договора, Хаору. Я не служу тебе. Наари рассмеялась. — И правильно. А мы будем летать, как ты не хочешь, дух звезды Алтэе. — Наклонившись к демону, она прошептала: — И если тебе очень захочется, ты сможешь родиться в смертной плоти. — Не захочется! — возмутился демон. — Тогда прощай, — сказал Хаору. Кровать парила над цветущим лугом. Наари сидела на ней, свесив ногу, и играла с полосатой коровой. Игрушки Хаору переливались на полуденном солнце всеми красками мира. Шкаф помахивал створками. Книги порхали и переговаривались шелестящими голосами. Колокольчики, кристаллы и колбы позвякивали, радуясь свежему ветерку. Хаору, стоя на траве, постукивал кончиками пальцев по заднику очага — без очага. — А здесь не из чего строить, Наари. — Нарисуем — будем жить. Хочешь — в дереве, хочешь, в траве, хочешь — в ракушках на дне, хочешь — в перьях на ветру. — Не хочу. В перьях точно не хочу, и на дне — как-то странно. Ты еще предложи гнездо свить. — Я-то могу… а зачем? Пусть фэар вьют. Пять нитей ветра, да две огня, и еще — воды нитка и земли крошка. — Гнездо? — ужаснулся Хаору. — Давай лучше все-таки дом. Обыкновенный… — Точно ты с людьми заигрался, братик. Зачем обыкновенный? — Хорошо, пусть необыкновенный… путешественный дом. — Никто не знает, где наш дом летает. По Дороге от Перекрестка к Перекрестку, и куда нам захочется. Чтобы крепкий фундамент и живые стены, чтобы огонь, и цветы, и вода, и ветер в занавесках. Шкуры на полу и резные перила. И гости — такие, как мы! И стал дом. Сначала стал. Потом — полетел. Хаору придумал крылья и хвост, а Наари — чашки из цветочных венчиков и занавески из травы. Хотели бассейн из синего камня, но решили — лучше пусть ванна на грифоньих лапах. — И никаких роз, пока Интари не придет. Он мне должен!