Дом Детей. Пролог

С утра дождь стоял стеной. Днем дождь сыпал непрерывной мелкой моросью. К вечеру дождь стал пеленой, с которую прорывались тяжелые холодные капли. Утренним дождем, собственно, и накрылась последняя лежка. Вода не просекла крышу — она возникла вообще непонятно откуда и скопилась лужами на полу. Потом был день, а потом… просто забылись, или засиделись, или просто очень не хотелось на улицу. Но с закрытием их таки выперли. Ночью дождь не прекратился. Более того, насколько Кейджиро знал, он уже никогда не остановится. Никогда — очень долгое слово. Ну, дней десять. Йодзу свернулся на сиденье байка калачиком и стучал зубами, начиная подскуливать. Ему было хуже всех — холоднее. И вода тут была неправильная и злая. В конце концов Росс ухитрился запалить костерок, плеснув в него что-то горючее из фляжки. Из чего и как он был сложен, описанию не поддается. Костерок чадил и почти не грел. Веселее не стало. Кейджиро мрачно смотрел на небо. Где-то там должна была находиться полная луна. Ага. Как же. А еще можно пойти… — Кей посмотрел на полуголого, это по ноябрю-то, Росса. Пойти отменилось, с Россом туда вряд ли пустят. Или поехать… — ну да, сотни две километров по ночи по такой погоде. Кейджиро посмотрел на Йодзу, и «поехать» отменилось тоже. Костер чадил все больше, ледяные капли ляпали в него все тяжелее. Вот-вот погаснет. Йодзу скулил уже вслух. Ему было плохо даже не от холода. Просто у всех было, где согреться, а у них — не было. И это нечестно, потому что у них есть право на тепло, Йодзу знал точно! Откуда-то с севера потянуло полузнакомым запахом. То ли древесным дымом, то ли жженым янтарем, то ли сбежавшим в огонь медом, то ли всем сразу. — Нам туда, — буркнул Йодзу, разворачиваясь и показывая, куда. — А то поздно будет. …В час, когда границы стерты, в ночь, когда холмы открыты… — Я не пойду, — Хаору с отчаяньем бросил на пол самую нарядную рубашку и пнул стол. Тот жалобно хрустнул ножкой, покосился, уронил на пол ларец. Драгоценности, глухо позвякивая, разлетелись по полу. — Ну вот! Наари и головы не повернула. Подумаешь, девица пошла на бал с другим. Шел бы к фейри танцевать. А вот ей и пойти не с кем! Очаг выплеснул золотистое пламя, отразившееся в прозрачных камнях пола, и пригас. Луна перешла из одного окна в другое. Хаору посмотрел на Наари. Никакой реакции. И истерику не устроишь — для истерики нужны зрители. Дом показался слишком большим. Слишком темным. Слишком тихим. И это, будь оно все трижды неладно, праздничная ночь! — Отметили Самайн… давай хоть что-нибудь сделаем… Наари посмотрела на брата. Вздохнула. Вздохнула снова. — Подпевай тогда. «Ах, вот и кто меня сможет обогреть, ах, вот и кто приготовит ложе, где те двери, что открыты для меня, кто ждет меня за ними, кто же?» — «Вечен ли ветра пронзительный вой, бесконечен неба стремительный бег, мрачен лес в ожиданьи дождя холодным ноябрем. Он выходит к черным кругам, ворон кружит над его головой, иссиня-черные перья обоих иссечены дождем». И вместе, на два голоса: — «Ах, вот и кто меня сможет обогреть, ах, вот и кто приготовит ложе, где те двери, что открыты для меня, кто ждет меня за ними, кто же?» Росс развернулся от гаснущего костерка, посмотрел, куда указывал Йодзу. — Огонь, — недоуменно сказал он, — живой. Прыгает. Кейджиро не увидел огня, не почуял запаха. Но что-то — мелодичный вой? Отчаянно тоскливая, как порыв холодного ветра, песня… В следующий момент троица рванула с места. Йодзу уже было тяжело развернуться. Они вылетели из города. Из-под колес разлетались льдинки и листья. Над головами сомкнулись деревья, сквозь которые светила луна — голодная и злая. Запахи жилья стали гуще, свет — ярче, и уже можно было различить слова: «Где твои белые птицы, Энгус, где твои юные жрицы, Фрейя, кто еще выйдет на Черный Самайн холодным ноябрем? Сиды открыты, но сиды ушли. Мрачен лес в ожиданьи дождя. Воин-невоин и ворон его думают об одном: Ах, вот и кто меня сможет обогреть, ах, вот и кто приготовит ложе, где те двери, что открыты для меня, кто ждет меня за ними, кто же?» Наари и Хаору самозабвенно выли на два голоса. Очаг подвывал ветром в трубе. Кажется, в лесу подпевали волки — сероухие сволочи, не позвавшие девочку на праздник. — Дом, — удивленно сказал Росс, — странный какой-то… Йодзу соскользнул с байка и пошел к двери. То есть к месту, где она по идее должна быть. Кейджиро не почувствовал опасности. Йодзу повернул ручку и вошел. Каменная лестница. Сверху справа падает теплый свет. Пахнет домом. И поют… допевают, кажется. Йодзу поднялся по ступенькам и уставился на обнявшуюся парочку. А они — на него. — Вот и наш праздничек… — сказала девушка, вставая и блестя глазами. — Мяу? За спиной Йодзу встали Кейджиро и Росс. — У-ур? — получилось у сереброволосой троицы. — Мрр-мяу, — согласилась девушка. — Хаору, а у нас еще что-то сьедомое есть? Праздник же. Йодзу подошел к огню, вытянул руки, греясь. — Есть, — сказал Хаору, поднимаясь. — Вы Звери, да? — Да, — согласился Кейджиро, неожиданно сам для себя снимая со спины Соубу. Наари подошла ближе, чтобы разглядеть меч. Поклонилась ему. — Наари Ри-Онна. Йодзу поклонился в ответ. — Йодзу… из ниоткуда. Кейджиро, — показал он на брата. — Росс. — Почему ниоткуда? — удивился Хаору. — Очень даже откуда, — Наари улыбнулась. Дом заскрипел, словно вздохнул. Стало светлее. — Дети Зверя, да? Совсем свои… Вы горячий шоколад любите? Кейджиро осознал, что время полных имен не настало. И сначала поклонился, потом кивнул. — Мы все будем, — сказал Росс. С шоколадом колдовал Хаору. Наари накрыла на стол. Фрукты, мед, орехи. Извинилась: — Охотиться некому. А вы глинтвейн умеете варить? — Нет, — ответил Кейджиро, — но попробовать можно. Берется все сладкое… Хаору сказал: — Книга на полке над левым диваном, синяя с красной печатью. Сам он не мог оторваться от котелка с шоколадом. Готовить на пятерых — трое из которых голодны и замерзли — ему еще не приходилось. Кейджиро полез за книгой. Уставился в незнакомые закорючки, не печатные, а написанные от руки. — И чего тут? Наари заглянула в книгу. — Ну… на кварту сухого виноградного вина берется сладкий лимон, два кислых яблока, две больших ложки меда… а пряности по вдохновению! Хаору, тут страница чем-то залита, не разобрать! — А сладкий лимон бывает? — спросил Йодзу, снявший промокшую куртку и водолазку, укутавшийся в снятое с кресла покрывало и подумывавший о том, чтобы разуться и снять штаны. — Тогда все по вдохновению, — сказал Росс, безошибочно идя на запах. Прежде чем приняться за глинтвейн, выпили шоколаду, заев его орехами. Йодзу, выбрав грушу покрасивее, залег на диване, да там и задремал. Хаору смотрел на то, как перераспределяются энергии. Так уже было — когда появилась Наари и ушла та… как же ее звали?.. он уже и забыл. Но не так ярко. Значит, это навсегда. Интересно, как это будет впятером? Росс откусил имбиря и высунул язык. Кейджиро отбирал пряности по наитию и по наитию же закидывал их во почти что закипевшее вино — он точно помнил, что закипать глинтвейну не положено. Красивые — некрасивые? Сильные — слабые? Странное, непривычное ощущение: свои. И дома. А что Наари Ри-Онна в талии не шире Россова бицепса, неважно — за ней что-то.. как гроза в чистом весеннем лесу. А что у парня, видимо, хозяина дома, запястья едва не ломаются от тяжести браслетов… так он разговаривает с огнем, и тот ему отвечает. Дома… а как это — дома?