You raped my heart

— Ты сдурел?! — Макс повышает голос так, что звуки отражаются от низкого потолка и толстых стен. Эрик морщится, закидывает руки за голову, обнимая ладонями шею, и чуть наклоняется назад, креня ножки стула. Весь вальяжный как сытый хищник. Лишь глаза с лихим прищуром. — Сядь нормально! Старший лидер Бесстрашия орет крайне редко. Лишь когда его что-то выводит из себя или происходит событие сродни форс-мажору. Как сегодняшнее. Трис оказалась быстрой и юркой девочкой. Ей удалось разбудить Макса и привести его на место происшествия. Тот приказал быстро отвести Эдварда в лазарет — парню сулило стать афракционером. И с этим уже ничего не попишешь. Виновник же всего сейчас сидит напротив Макса и скалится, едва растягивая уголки губ. У Эрика столь самодовольный вид, словно он считает, что все содеянное было верным. — Твоя жестокость перешла границы, — цедит сквозь зубы Макс, и глаза его полыхают лютым огнем. Однажды, Эрик видел, как мужчина вышел из себя. Ни чем хорошим это не закончилось. — Сядь нормально! — Макс резко обходит мужчину и с такой силой дергает стул под ним, что ножки зычно и громко ударяются о плиты бетона. Так, что зуд и легкая дрожь отдаются в основании шеи Эрика. Тот хмуро и исподлобья смотрит на собеседника, а затем снова улыбается. — Он заслужил. — Что… — Макс не договаривает. Закрывает рот. Ему не хватает возмущения, ярости — эмоции так и кипят, так и бурлят в нем. Такие тягучие, столь обнаженные. Зато Эрик спокоен, практически умиротворен. — Заслужил? — Да, — тянет Эрик, снова откидываясь на стуле, что передними ножками тут же повисает в воздухе. — И чем же, позволь спросить? — Голос у Макса до того елейный, что в пору передернуть плечами. Эрик же снова трет пальцами шею, вертит головой, а потом выдает: — Он изнасиловал девчонку. Повисает пауза. Макс хмурится. Смотрит на Эрика долго и пристально. Выражение лица его меняется едва-едва, линия рта становится напряженнее, как и линия плеч, глаза чуть сужаются — постороннему человеку не будут видны эти изменения. Но Эрик видит. — Кристину? — Да. — Ох ты ж черт, — чертыхается Макс и падает на стул, ставит локти на стол и обхватывает ладонями голову. — И как же нам объяснить сей инцидент? — Скажи правду, — тянет Эрик, качаясь на стуле. — Прекрати, твою мать! — Темнокожий мужчина со всей силы ударяет ладонью по столу — воздух скапливается меж деревом и кожей, производя резкий, громкий звук. Эрик так и замирает — передние ножки застывают над бетоном, а глаза одного из лидеров фракции подняты на другого. Бой взглядов длится мгновение. И вот стул скрипит под весом Эрика, а все четыре ножки царапают пол. — Правду? — Уже спокойнее. — Да. Без имен. Как констатация факта. И отправь его в сладкие объятия нищеты. Эта паскуда это заслужила. Макс фыркает, трет пальцами переносицу, давит ими на лоб. — Эрик, — голос его звучит заинтересовано, и мужчина отрывается от четок, что вертит в руках, коли игрушку в виде стула у него отобрали, — ты ослепил Эдварда за то, что он изнасиловал Кристину? — И что-то такое в голосе лидера, что Эрик чувствует, как желваки перекатываются под его кожей, а кадык чуть тянет вверх. — Ты же хотел, чтобы она была благодарной нам. Макс откидывается на спинку вращающегося стула и улыбается. — То есть это ради дела? — И глаза такие проницательные-проницательные, смотрят, впиваются, ложь пытаются уловить. Эрик отвечает хладнокровным, спокойным взглядом. — Да, Макс. — То есть она тебе не нравится? — Черт тебя дери, я ненавижу женщин! И ты об этом знаешь. Слабые, никчемные создания. Только и могут, что ныть. Не в состоянии защитить себя. Лишь хныкать. — Такая ярость, злость вибрируют в его тоне, что Макс задумчиво молчит. — Тебе напомнить? Уже забыл? Помнишь ее? — Она была хорошей женщиной. — Она была слабой, никчемной, связалась с кем-то непонятным. Влюбилась, видите ли, — Эрик кривит губы. — Дура. И закончила как дура. — Он сжимает рот и замолкает. Говорить о своем прошлом ему совсем не хочется. Говорить и вспоминать кроваво-красное марево, стелющее пол, впитывающееся в ворс белого ковра. Та комната была красной. Настолько красной, что резало глаза. — Она воспитала тебя. — Заткнись! — Теперь черед Эрика орать. И Макс послушно притихает. Иногда он смотрит на того, кому помог в этой жизни, и не понимает, за что его так наказали. У него-то и в детстве был скверный характер, а с годами лишь усугубился. Такая лютая, стылая ненависть била ключом в его душе, текла по венам. Он лишь склабился и рычал словно цепной пес. Макс не знал подробностей той трагедии, что когда-то окончательно превратила мальчишку в зверя. Эрик же никогда не рассказывал. — Ладно, — прерывает старший лидер молчание и сцепляет руки на столе в замок, — я объявлю, что Эдвард изнасиловал девушку, за что и поплатился. Без имен. Ты прав. И спровадим его к афракционерам. — Макс на секунду задумывается. — Он предал идеалы фракции. Мы уже за это можем его изгнать. Не только за само изнасилование. Эрик вскидывает глаза на того, кого когда-то даже звал отцом. Те года давно прошли. Но в Максе иногда мелькает что-то неуловимо отцовское, почти наставническое. — Бесстрашные — не садисты и изуверы, а солдаты. Не стоит об этом забывать. Эрик хмыкает. — Ты прав, —, а потом встает на ноги, икрами чуть сдвигая несчастный стул в сторону, и его тонкие железные ножки так заунывно скулят по камню, — я пойду. — Иди, — когда дверь за Эриком практически закрывается, Макс поспешно добавляет, — и не смей курить в коридоре. Я все вижу. Эрик почему-то ухмыляется и широким шагом направляется в сторону тренировочного зала — ему хочется выбить всю дурь из груши. Часы показывают два ночи, когда мужчина наносит первый удар, сдирая костяшки. Часы показывают два ночи, когда Кристина сидит, свесив ноги с больничной койки. Стрелки ходят и ходят, не замирают не на миг. Как и не останавливается светящееся, мигающее табло. Старинные часы лазарета. Электронные часы тренировочного зала. Я ведь так и не поблагодарила его. Эта мысль не дает Кристине покоя с того самого момента, как она покинула комнату Эрика. Ей стоило всего лишь едва приоткрыть рот, и губы сами прошептали бы заветное слово. Но она ушла, не обернувшись. И теперь чувство вины ело ее. Истерика и слезы прошли, даже дрожь унялась. И пальцы ее тонкие обнимают край белого матраца. Это для равновесия души. Потому что все равно больно, страшно, люто, дико. — Кристина! — Девушка вздрагивает всем телом, напрягается так, что позвоночник выпирает под кожей. – Эй, все хорошо? — Уже тише спрашивает Кэм, подходя к ней ближе. Кристина же кутает свои запястья в рукава черной толстовки и прикрывает такими же черными прядями волос собственную щеку — не хватало еще, чтобы мужчина заметил синяки. — Да, — и пытается улыбнуться. — Я пришла просить у тебя таблетки от головной боли и бессонницы. Кажется, я себя заморила. — Как ладно-то врет. Искренняя. Внутри что-то хихикает. Так гаденько и противно — Тебе еще надо быть аккуратнее и осторожнее, — говорит Кэм, стягивая со своих рук окровавленные перчатки и кидая их в белую раковину. Глаза Кристины впиваются в них, смотрят, практически жрут взглядом. Красное на белом. Кровь стынет. Рдяная, багряная, густая. Кровь Эдварда. И на мгновение перед глазами все мутит. — Да, что? — Резко переводит взгляд на Бесстрашного-врача. Его высокий ирокез отливается чернотой и обильным лаком, а выбритая часть головы блестит в свете электрических лампочек. — Ты какая-то рассеянная, — подмечает Кэм и моет свои руки. — Спрашиваю, слышала ли ты про Эдварда? — Да… — Голос едва запинается. Девушка прокашливается и продолжает. — Слышала. Это… ужасно. — Так же правильно говорить? — Эрик — псих, — фыркает Кэм. — Я всегда это знал. Парень ослеп на всю жизнь. Глазницы пусты, словно и были такими всегда. Его отправят к афракционерам, — говорит мужчина и вытирает руки полотенцем, а Кристина ловит себя на том, что ее плечи с облегчением опускаются. — Ходят слухи, что это все же было за дело. Да уж поверь. — Ладно, — доктор закатывает рукава и делает шаг к девушке. — Сейчас посмотрим, что с тобой. — Эй, — Кристина выставляет вперед руку. — Не надо. Просто таблетку от бессонницы и головной боли. И можно я здесь посплю? Кэм хмурится и недовольно морщит рот, и пирсинг его в нижней губе забавно оттопыривается. — Я бы… — Кэм, тебе сейчас не до меня. Что бы ни сделал Эдвард, его изувечили, лучше помоги ему. — Это ведь рационально, здраво. Кристина облизывает губы. Ложь сочится с ее языка просто. Бесспорно, скоро она сможет выиграть главный приз всех лжецов — закопаться, погрязнуть в обмане с головой и потерять саму себя. — Таблетку, пожалуйста. Мужчина смотрит на нее несколько секунд. Добром лучатся его глаза. Эта девочка ему нравится. Он не желает ей зла. Хочет лишь помощи. — Черт с тобой, — Кэм качает головой, — ну и упрямая ты девица. Кристина улыбается, давит улыбку из своих искривленных страхом и болью губ. Кажется, получается искренне. По крайней мере, Кэм верит. — Вот, — он протягивает ей пузырек. — Одну. Вон вода. Запьешь. А я пойду к Эдварду. Нельзя, чтобы глазницы загноились. Кристина держит пузырек с белыми, круглыми, маленькими таблетками и смотрит вслед Кэму, осознавая, что она хочет, чтобы Эдвард кричал, страдал, испытывал жгучую боль. И если потребуется, то она надавит на то, что осталось от его глаз, вгрызется ногтями в кожу. До крови. До боли. Девушка втягивает носом воздух и направляется к бутылке с водой. Белая таблетка скользит в горло легко. Пластмассовый стакан в женских руках едва трещит. Кристина сдавливает его, делает последний глоток, отправляет стакан в мусорную корзину и ложится на одну из коек. Лазарет — это покой, умиротворение и здоровый сон. Она одна. Лишь в соседней палате слепой ублюдок. Кристина кривит губы. В стиле Эрика. И снова во рту застывает слово. Спасибо, Эрик. Я благодарна. Только вот он не знает. Надо было сказать. Девушка поворачивается на бок, чуть взбивает подушку рукой, ладонь подсовывает под голову, притягивает колени к груди и закрывает глаза. Несмотря на таблетку, сон не идет. Кристина лежит и думает о том, как рыдала в душевой Эрика. Как стояла, оперившись руками о белый кафель, и плакала. Тихие всхлипы драли ей глотку. И соленые дорожки смешивались с водой из крана. И не понимала Кристина от чего плачет: то ли от боли и страха, от того, что ее лишили самого дорогого так грубо и жестоко, то ли от счастья, потому что по ее ногам струилась кровь. Она текла по коже, застывала небольшой оранжево-желтой лужицей, стремилась к водостоку и скрывалась там, унося с собой багровые сгустки. Сначала девушка в ужасе решила, что это из-за изнасилования, что внутри что-то повреждено. Но Кристина ничего не чувствовала. Она осторожно, аккуратно щупала пальцами низ живота, вызывая тягучую боль. Но боль не из-за раны или повреждений, а иную боль. Сугубо женскую. И тогда Кристина поняла. То была ее кровь каждого месяца. Ублюдок не наградил ее своим семенем. И от острого облегчения слезы заструились по лицу. Когда Кристина практически засыпает, раздается шорох, слабое движение. Девушка распахивает глаза и всматривается в темноту. Часы на тумбочке отстукивают третий час ночи. Шорох повторяется. Словно открыли и закрыли двери. — Кто здесь? — Тихо спрашивает девушка, пытаясь сесть. Ответом ей служит тишина, а потом раздается: — Я. И вспыхивает электрический свет. Кристина вскидывает руку, заслоняя свои щурящиеся, превратившиеся в узкие линии, глаза от яркости и слепоты. Брови ее сходятся на переносице, морщины прорезают весь лоб. И, наконец, привыкнув к освещению, девушка видит. — Уилл. — Радостно выдает она. — Да, это я. — Только вот он почему-то не улыбается ей в ответ. — Ты из-за Эдварда? — Тихо интересуется девушка и все-таки садится. — Почти. Вид у Уилла странный. Он осунувшийся, бледный, и глаза постоянно бегают. Волосы стали отчего-то сальными. Словно он давно не мылся. Кристина смотрит на него и не понимает. — Я знаю, что вы с ним практически лучшие друзья. — Девушка осознает, что говорить о насильнике ей не так тяжело, как думалось. Силы придает тот факт, что больше он ее не тронет. Не сможет. И Кристина чуть ли не улыбается. — Ты здорова? — Уилл переводит разговор на другую тему, и девушка поджимает губы. — У меня просто болит голова, — врет она. Нет. Друзья не должны знать, что с ней случилось. Не должны. Это больно. Это стыдно. Это позорно. Это страшно. Это… Мысль теряется, потому что молодой человек оказывается рядом и хватает Кристину за руку. Так молниеносно и быстро сжимает ее запястье своими пальцами, давит на синяки, цветущие гематомами на коже и пестрыми цветами боли и жестокости. Девушка морщится, а Уилл дергает вверх рукав. Ее запястья сине-фиолетовые, практически потустороннего, инопланетного цвета. Кристина опускает глаза. — Мало, — это слово звучит так тихо и столь неожиданно, что девушка вскидывает глаза и изумленно смотрит на Уилла. — Что? — Говорю, мало синяков. Кристина немеет. Зрачки ее расширяются, закрывают ярко-зеленую радужку. А хватка на ее запястье становится сильнее. Уилл так рьяно давит на синяки, что кромка глаз влажнеет. Рефлекторно. — Уилл… Девушка облизывает губы, но они снова становятся сухими в один миг. И сердце в грудной клетке начинает биться быстрее, прыгать по стенкам. И куда-то к горлу.  — Что это значит? — Я сказал, что мало Эдвард оставил на тебе синяков. Наверное, стоит тебя раздеть и посмотреть целиком. Кристина с такой силой вырывает из его хватки свое запястье, что чужие ногти оставляют красные борозды на ее смуглой коже. Девушка вжимается в подушку и чуть сдвигается к другой половине матраца. Но койка узкая. Вдруг Уилл улыбается. Его рот растягивается в неестественной, злой усмешке. Таким девушка его еще никогда не видела — Шлюха, — бросает он ей, резко подается вперед и вцепляется Кристине в волосы, скручивает их, дергает ее голову, заставляя выгнуть шею. — Ты ведь мне нравилась, — шепчет он. — И сейчас нравишься. Я ведь ухаживал, проявлял внимание и заботу. — Он скалится. На его лице это смотрится столь неправильно и неестественно, что девушке кажется, будто это дурной сон. — А тебя, оказывается, надо было просто трахнуть. Хорошенько отодрать, да? И кто же лучше? Эрик или Эдвард? — Уилл… — Не смей мне лгать, — рычит он и натягивает ее волосы на голове. — Я видел вас с Эриком на празднике Пяти Фракций. Ты стонала как шлюха и раздвинула для него ноги. Наверное, мне тоже стоило завалить тебя где-нибудь и засадить так, чтобы ты не могла ходить. — Уилл… — Молчи, тварь! — Он обхватывает пальцами ее подбородок. Сжимает. Грубо и больно. Кристина старается не плакать, но ее измученное, израненное тело не выдерживает, сдает. — Знаешь, — он выпускает ее волосы, и девушка всхлипывает от облегчения, — я не мог сделать это сам. — Ведет указательным пальцем по ее лицу, обводит синяк. — Ты ведь красивая. Как можно портить такую красоту? Вот Эдвард согласился. Он — хороший друг. Глаза Кристины столь черны, что радужки не видно совсем. Зрачок заполонил все, а в горле бьется крик. Это же Уилл… Уилл! Ложь. Ложь. Такая лютая ложь. Ложьложьложь Мать вашу, ложь! А она дура. Наивная, почти блаженная и такая тупая. Кристина снова всхлипывает. — Не ной, — одергивает ее Уилл. — Теперь ты в своем истинном обличьи. Потасканная шавка. Кристина не хочет верить, но это происходит. И мысли бьют в сознании. Такие беспорядочные, такие глухие. Она ищет причины, намеки, знаки. И не находит ничего. А потом осознает. Она плохо знала Уилла. Слишком плохо. — Знаешь… Речь Уилла обрывается, потому что стены сотрясает мощным толчком. И где-то в отдалении нарастает звук, гудение. Раздается взрыв.